Книга По ту сторону бесконечности, страница 48 – Джоан Ф. Смит

– Если ты не чувствуешь, что я с тобой по собственной воле, значит, мне нужно прилагать больше усилий. Потому что я выбрал быть с тобой, Десембер. И если ты в этом сомневаешься, я должен постараться. – Вдруг его глаза загорелись. – Mimosa pudica.

Я нахмурилась:

– Что?

– Растение такое, мимоза стыдливая. Бывает разных цветов, но мне больше всего нравится розово-пурпурная, та, что растет в Южной и Центральной Америке. Вообще, ее можно встретить в обоих полушариях. Она немного напоминает папоротник с цветами-шариками. – Он сложил ладони так, что получился полукруг. – И реагирует на опасность. Стоит к ней прикоснуться – и она свернется, чтобы через несколько минут снова раскрыться. – Эван показал пальцами, как она это делает.

Я пролистала флипбук^[11]всевидения и нашла «страницу», где ученый-ботаник проводил эксперимент: бросал какое-то растение на пол снова и снова.

– Эта мимоза может чему-то научиться?

Эван постучал себя по лбу и ухмыльнулся:

– А быстро ты. Да, ее называют «умным растением», «скромным цветочком», «чувствительным растением», «застенчивым цветком», и – бинго – она ничего не забывает. Хотя, конечно, у нее нет мозга.

Я откинулась на спинку кресла, смотря в голове фильм

(биолог-животновод Моника Гальяно поняла, что Mimosa pudicaможет воспринимать сенсорную информацию без мозга).

– Это похоже на то, как другое растение, резуха, слышит без ушей. Стоит проиграть ему запись, на которой гусеницы обгрызают листья, оно начинает выделять горчичное масло, которое в больших количествах ядовито. – Эван пригладил мне волосы ладонью. – Именно такие вещи и привлекли меня в растениях, Десембер. Их стойкость. Их способность учиться, хотя мы не можем понять, как они это делают. Их умение узнавать разное. – Он понизил голос. – Они совсем как ты.

Весь тот год после исчезновения мамы я чувствовала себя обузой. Я не была одной из тех стыдливых мимоз или резух, поражающих исследователей своей мудростью. Я была пиявкой. Морской уточкой, прилипшей к кораблю.

– Я тебя услышала, – сказала я. И это было правдой. Я и раньше слышала, что он говорит, но в этот раз его слова звучали громче. Все иначе, когда ты что-то проживаешь, а не просто наблюдаешь со стороны.

Эван грустно улыбнулся:

– Послушай, малышка. Ты – лучшее, что есть в моей жизни. Мы, конечно, семья, но еще мы выбрали быть вместе. Я выбрал быть с тобой. Когда ты об этом позабудешь, только попроси – и я напомню. Я тоже могу тебя попросить. Пусть это будет нашей фишкой.

Я улыбнулась в ответ:

– Скромный цветочек тоже наша фишка?

– Это ты мне скажи, скромный цветочек.

* * *

На следующее утро после больницы боль как-то одновременно и притупилась, и стала сильнее. Порез болел меньше, но теперь болели мышцы и кожа. Но боль не имела значения. Она не заглушала того небольшого изменения, которое я увидела в Нике.

Его лицо превратилось из лица спасателя в лицо того, кто сам нуждается в спасении. Это как сменить фильтр в фоторедакторе или постирать плотную ткань столько раз, чтобы волокна наконец размякли. Он понял, что я не какая-то упрямая хранительница тайн.

Я стала для него человеком.

Возможно, интересным.

И сейчас, сидя в нашей маленькой кухне, стараясь не сильно сгибать локоть и поедая хлопья с корицей (Эван оставил их рядом с запасными пластырями и мазью для швов), я пыталась пробраться к памяти Ника и узнать, как пройдет его день. Но все картинки были блеклыми.