Книга Тропой забытых душ, страница 144 – Лиза Уингейт

Мне всегда хотелось, чтобы мистер Локридж подарил одно из тех лишних вечерних платьев, чтобы я могла поиграть в нем в принцессу. Он любил дарить мне вещи, которые больше не нравились его дочерям: одежду, обувь, пальто, шляпки и всякие мелочи. У меня даже были две игрушечные чайные чашки и крошечный фарфоровый чайник с отломанной ручкой, но, как ни жаль, ни одно из шелковых вечерних платьев мне так и не досталось.

Стоя на Дозорном дереве, я хочу вернуть своего пони сильнее, чем когда‑то шелковое платье. Но солнце садится, холмы чернеют, и вокруг, словно падающие звезды, зажигаются огоньки светлячков. Скиди по-прежнему не видно.

В долине Тула и малыши громко зовут меня. Несса рыдает: «Прости, Олли! Вернись, Олли!»

Свет от ночного костра поднимается по склону утеса, нависающего над нашим убежищем, напоминая лицо человека в свете луны. Я смотрю на тени, пляшущие так, словно на этом лице шевелится рот. И надеюсь, он зовет Скиди домой.

Даже Дьюи наконец присоединяется к поискам и кричит: «Жаркое из опоссума и черепахи! Жаркое из опоссума и черепахи! Пахнет просто здорово! Олли, Олли, Олли, где ты-ы-ы?!»

Я затыкаю уши, потому что не хочу спускаться. Здесь им меня не найти. Это дерево стало моей личной тайной после того, как меня не выбрали председателем Лесного приюта и мне понадобилось место, чтобы перебеситься. Из его ветвей я почти могу разглядеть наш старый дом. Он прямо там, под теми же звездами.

– Дождись меня, – шепчу я, чтобы Дозорное дерево передало весточку через другие деревья, пока она не дойдет до старого развесистого дуба в родной долине. – Я уже иду.

Я устраиваюсь в развилке, где одна ветка цепляется за другую, образуя фигуру, похожую на четверку, и жду, пока не взойдет луна. Она снова пошла на убыль, а это значит, что мы сбежали из дома Теско Пила примерно месяц тому назад. Интересно, мама хоть иногда вспоминает о нас? Или ее заботят только порошки и самогонный виски? Скучает она по мне или радуется, что я больше ее не донимаю? Наверное, алкоголь и опиум иссушают любовь, как тело, оставляя его хрупким, худым и бледным; скоро оно обратится в прах, который ветер развеет без следа. Возможно, ничего больше не осталось. Даже Скиди.

Снова и снова я поднимаю голову и ищу отблеск лунного света на белой шкуре Скиди или мула, пытаясь уловить песню старика Гейбла. Нет, ничего.

Наконец я закрываю глаза и вижу своего пегого пони, привольно бегущего без упряжи по глухой тропе к нашему дому. Спрыгиваю с дерева ему на спину, и мы скачем в небо…

Я просыпаюсь от крика и вздрагиваю так сильно, что едва не падаю с ветки. Мозг спешно стряхивает остатки сна, и я вспоминаю, где нахожусь. Где‑то внизу воет пума, и ее голос напоминает скорбный женский плач. Ей отвечает другая, и у меня волосы встают дыбом. Я слушаю, как звери переговариваются, постепенно подходя друг к другу все ближе, чтобы спариться.

Спускаюсь с дерева с такой скоростью, что едва не падаю, потом карабкаюсь и скольжу по склону, а ветки цепляют мою одежду, лицо, руки и ноги. Я надеюсь только, что не наступлю на змею. Даже не перевожу дыхания, пока не пересекаю ручей возле нашего убежища.

Пумы всё ведут свой диалог, но в лагере все глубоко спят. Даже Амос, который должен по ночам нести стражу. Костер горит, но я подкидываю в него еще дров, а потом расталкиваю Амоса.