Книга Тропой забытых душ, страница 27 – Лиза Уингейт

– Ну… Ладно, – он разворачивает тележку, в которой лежит кое‑какая еда и бытовые товары, чтобы посчитать на пальцах, и произносит вслух: – Восемь минус три…

Это занимает сына как раз на столько времени, сколько нужно, чтобы взять «Котов-аристократов» и направиться к кассе.

– Привет!

Шумное приветствие Чарли удивляет женщину средних лет за кассой. Мальчик готов говорить со всем, что достаточно долго стоит на месте. Это одна из тех странностей, которые мне в нем нравятся, и проблема, создававшая массу неудобств, когда мы жили рядом с Кеннетом и его детьми. Расспросы Чарли сводили их с ума. Мне постоянно приходилось его сдерживать.

В «Уолмарте» в Хьюго я радуюсь, что не подавила жизнелюбие в этом малыше. Он такой же любопытный и неуемный, как и его отец. Это нормально. Более того, это прекрасно!

– Сколько будет восемь минус три? – спрашивает он у кассира.

– Пять, – она говорит с акцентом и немного тянет гласные – «пя-а-ать».

– Но если счетчик начинается с десяти, первый и последний кадр – пустые, а нужно сберечь три для мамы… – он закатывает глаза. – Все равно пять?

Я кладу ладонь на кудрявую голову сына, словно на баскетбольный мяч, и направляю его в зону упаковки.

– Полароид – это его фотоаппарат. Мы делим снимки.

– Понимаю, – кассир снова оборачивается к Чарли. – Да, все равно пять, юноша, – она упаковывает пленку отдельно и, подмигивая, добавляет: – Но я бы попробовала договориться с мамой. Все‑таки камера твоя, а это почти половина пленки.

– Вот видишь! – протестует Чарли. Я вручаю ему пакет, и мы уходим, нагруженные, словно вьючные мулы.

На выходе из магазина меня посещает странное чувство. Мне уделяет слишком много внимания компания мужчин, собравшаяся вокруг ржавого пикапа в зоне погрузки. Сначала кажется, что они глазеют на мою форму – собираются отпустить пару неуместных шуток про женщин-рейнджеров. Потом я понимаю, что дело не в форме. Обычно мне нравится ощущение анонимности, которое дарит гражданская одежда. Но уже на самой границе слышимости я улавливаю слова: «рейнджер», «Тропа конокрада» и «федералы» – и оборачиваюсь. Парень, стоящий одной ногой на бампере и опирающийся локтем на колено, замечает мой взгляд и касается кончиками пальцев своей бейсболки.

Остальные начинают толкаться и поддразнивать его. Он предлагает им заткнуться, только в куда менее вежливой форме.

Я иду дальше, не желая связываться с парнями, но не могу избавиться от ощущения, что должна выяснить, кто он, тип в бейсболке… или что он, во всяком случае, знает обо мне. Меня тревожит это потому, что со мной Чарли, а если уж мне придется столкнуться с какой‑нибудь ерундой, связанной с охраной порядка, то не хочется, чтобы мой сын оказался втянут в заварушку.

Я спешу усадить его в машину, и он обнимает новую видеокассету, блаженно улыбаясь, и смотрит в окно. Мы выезжаем из Хьюго, отсчитывая милю за милей сначала до шлагбаума, потом по двухполосному шоссе мимо Антлерса. Поездка на закате восхитительна – пики гор Киамичи и Потейто-Хиллс вырисовываются на фоне неба, словно скомканная бумага.

Возле Талиайны я замечаю кафе «Сардис шорс», о котором краем уха слышала на работе. Косая вывеска у входа предлагает блюдо дня – сома за четыре доллара и девяносто пять центов. Мы с Чарли можем взять одну порцию на двоих, а звучит куда заманчивее, чем замороженная пицца.