Книга Тропой забытых душ, страница 24 – Лиза Уингейт

Река несет свои воды, деревья и нас все дальше, в низину. Мир вокруг то светлеет, то темнеет, то светлеет снова. Бревна вокруг то теснятся, то расходятся, пока наконец не расплываются по поверхности; течение замедляется. Краснохвостый сарыч пролетает над нами, начинает кружить, постепенно опускаясь, потом ныряет, скрывшись среди бревен, и взлетает с рыбкой в клюве.

«Вниз», – думаю я. Сарыч – это вестник, защитник. «Сюда! Здесь течение медленное, а река широкая. Проплывите под бревнами». Вот что хочет сказать мне птица. Другого шанса может и не быть.

На поверхность воды падают тени деревьев. Значит, мы у самого берега. Подтянувшись поближе к Нессе, я говорю ей, что нам надо сделать, и показываю на ветки. По глазам видно, что ей очень страшно, но она кивает, и я хватаюсь за спинку ее платья. Один глубокий вдох, мы подныриваем под стволы и плывем изо всех сил. Легкие начинают гореть, но тут мы касаемся песка, и река выплевывает нас прямо к корням граба. Мне хочется просто лечь здесь, ощущая под собой твердую землю, и надышаться вдоволь, но я понимаю, что этого делать нельзя.

– Нужно идти дальше, – выплевываю я из себя слова вместе с водой. – Подальше от реки.

– Т-теско, – откашливается Несса, дрожа всем телом.

Мы надеваем мокрые ботинки и чулки и ковыляем между деревьев, потом по лугам, потом снова среди деревьев. Я держусь спиной к утреннему солнцу, пока далекий свисток поезда не оповещает меня, что мы недалеко от старого военного тракта, который идет вдоль железной дороги на Фриско ^[5]в сторону Талиайны. Если нам повезет, Теско решит, что мы погибли в реке. Но мы не решаемся выйти на дорогу, поэтому держим путь вдоль нее, укрываясь за деревьями. Время от времени свисток поезда, грохот фургонов или конское ржание дают нам понять, что мы не одни.

Мы шагаем, останавливаемся, прячемся, чтобы передохнуть, и продолжаем шагать, держась рядом с дорогой. Когда одежда высыхает и день становится теплее, у меня перестают стучать зубы, но от голода начинает болеть голова. Из съестного мы находим всего несколько ягод ежевики и немного ямса среди розовых цветков клейтонии.

К концу дня я не чувствую под собой ног, а Несса ковыляет так медленно, что мы почти не движемся с места. Но больше никаких следов Теско Пила. Наверное, все еще ищет тела у реки. Или уехал домой.

Перед самой темнотой мы натыкаемся на пещерку под гнилым бревном, где, судя по остаткам углей, до нас ночевал какой‑то охотник или путник. Спички безнадежно испорчены, и я могу только растолочь немного угля и рассыпать его возле входа, чтобы, если поблизости окажется медведь, он учуял уголь, а не нас.

От вечернего холода нас снова начинает трясти, но папино одеяло унесла река, поэтому мы зарываемся в листья и хвою. Несса от усталости тут же засыпает.

Я держу в руке большой охотничий нож и слушаю вой койотов вдалеке. Где‑то ухает неясыть.

В воздухе пахнет камнем и водой, как в пещерах, куда меня водил папа. Он надевал мне и себе на голову фонарики со свечкой, потом мы брали в руки факелы, и он говорил: «Прямо как шахтеры. Теперь не пугайся, Олли-Огги. В здешних местах мальчишки твоего возраста работают в шахтах. Дробильщики, которые отделяют сланец от угля на конвейерах, и дверовые – они сидят одни в темноте и открывают и закрывают вентиляционные двери. Они не боятся, вот и ты не бойся. Девочка Рэдли не может оказаться слабее мальчика-шахтера, верно? Теперь подержи факел».