Книга Парижский след, страница 64 – Иван Любенко

Не раздумывая, он купил билет и поднялся на палубу. Выбрав столик у самого борта, Клим заказал у официанта бокал шабли.

Раздался гудок, палуба под ногами мелко задрожала, и пароходик заскользил по тихой глади Сены, оставляя за кормой пенистый след. Вечернее солнце золотило воду, окрашивая старые камни мостов в тёплые тона. Город открывался совсем с иной стороны — величественный, спокойный, равнодушный к людской суете. Мимо проплывали громада Лувра, шпили соборов, зелёные кроны деревьев, склонившихся к воде.

«Да, Париж восхитителен!» — подумал дипломат, делая глоток прохладного вина.

В памяти сами собой всплыли строки, читанные совсем недавно, ещё в Петербурге, в «Письмах русского путешественника» Николая Карамзина: «“Я в Париже!” Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение… “Я в Париже!” — говорю сам себе и бегу из улицы в улицу, всё смотрю с отменным любопытством: на дома, на кареты, на людей. Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами — веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города на свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений».

Ардашев улыбнулся мыслям о правоте русского писателя, описывающего красоту французской столицы, но вдруг погрустнел — покоя не давал один и тот же вопрос: почему исчезла Паулина?

Воскресенье, 22 июля 1894 года, вошло в историю Парижа как день, когда на смену привычному конскому топоту впервые пришёл настойчивый рёв моторов. Праздник машин, устроенный газетой «Пти журналь», с самого утра превратил бульвар Майо в одну огромную гудящую ярмарку: тысячи парижан устремились к заставе Порт-Майо, чтобы стать свидетелями «начала новой эры». Их глазам предстал настоящий зверинец механических монстров: неуклюжие экипажи сверкали латунными радиаторами и свежеокрашенными бортами рядом с паровиками, похожими на взбесившиеся самовары. Вокруг них кипела работа: механики в промасленных кепи подтягивали гайки, а гонщики в толстых кожаных шлемах проверяли приводные цепи. Под ногами у всех шуршала «тырса» — смесь песка и опилок, щедро рассыпанная, чтобы впитывать неизбежные масляные пятна.

Двадцать один экипаж выстроился в линию, готовый бросить вызов пространству и времени. Это был пёстрый, рычащий и пыхтящий железный зоопарк. Громадные паровые тягачи «De Dion-Bouton» напоминали небольшие локомотивы, сбежавшие с рельсов. Рядом с водителями, облачёнными в кожаные куртки, суетились чумазые кочегары, подбрасывая уголь в ненасытные топки котлов. Из труб валил чёрный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Чуть поодаль, вздрагивая всем корпусом от вибрации, стояли более изящные бензиновые «Panhard & Levassor» и «Peugeot». Их моторы «Daimler» стрекотали, как гигантские кузнечики. Были здесь и совсем крошечные экипажи, похожие на детские коляски с двигателями.

На одном из автомобилей — кажется, это был трёхколёсный паровик — владелец, опасаясь испуга лошадей, приладил целую гирлянду бубенцов и колокольчиков. Они весело звенели при каждом движении поршня, создавая причудливую какофонию с рёвом двигателей.

Публика была в восторге. Дамы в светлых платьях и шляпках с цветами, прикрываясь кружевными парасолями, смело подходили к чудовищам, чтобы вдохнуть аромат прогресса. Рабочие в картузах, буржуа в цилиндрах, вездесущие мальчишки, облепившие фонарные столбы и ветки платанов, — все смешались в единую гудящую массу.