Книга Бисквит королевы Виктории, страница 106 – Елена Михалёва

На обратной стороне карточки стоял красный оттиск с украшенным вензелями именем фотографа «Fabiano Valente» и дата съёмки. Серьёзное лицо мужчины, на коленях у которого сидела счастливая Кэти, Варя признала сразу. От этого-то ей и стало дурно в спёртом, пахучем воздухе чердака.

С горечью и болью Варя взглянула на стопку писем в одной руке и фотокарточку в другой.

– Неудивительно, что ищейки не нашли ничего. Здесь пахнет так, что можно умереть не только вредителям, – пробормотала она. – И в самом деле, среди этих завалов легко потеряться, если не знать, что именно ищешь.

Прогулка в саду была в самом разгаре. Несмотря на все находки и потрясения, следовало без промедлений возвращаться, перед этим на всякий случай заглянув к доктору за каплями от головной боли. Последние пришлись бы теперь как нельзя кстати. От всех догадок и переживаний Варе казалось, что голова вот-вот взорвётся.

Вторник ознаменовался настоящим скандалом. Вечером после занятий Варя должна была ехать на урок японского. Пропускать эти занятия она никак не смела: Танака-сама могла оскорбиться, донести её отцу, а то и вовсе отказаться от совместной работы. Но разве же это убедило мадам Фурнье? Она категорически запретила Воронцовой покидать Смольный, ссылаясь на общие для всех правила, развязное поведение, свежую историю со спрятанным письмом в наволочке и прочее. Поток холодного возмущения так и лился из неё.

Варя дождалась его завершения и показала письмо от Танаки-сама с её назначением времени урока. После чего Воронцова терпеливо напомнила о личном дозволении начальницы.

Но упрямая инспектриса сначала пошла в лазарет к Ирецкой, а оттуда (вероятно, недовольная полученным ответом) направилась в кабинет Елены Александровны Ливен. Что именно сказала Её Светлость, никто не знал.

Закончилось всё телефонным звонком в дом Воронцовых. К счастью, Капитолина Аркадьевна никуда не отлучилась и смогла подтвердить все договорённости дочери.

Мадам Фурнье пришлось уступить, но выглядела она при этом глубоко оскорблённой. Варя же изображала кроткого ангела, чтобы ничем не вызвать ещё бо́льшего раздражения у инспектрисы.

В назначенный час прибыл экипаж. Недовольная Фурия посадила в него Воронцову и дала строгие указания вознице, чтобы ожидал её прямо у дверей, никуда не смел отлучаться, а после немедля вёз обратно в институт.

Возница, Иван Тимофеевич, сухощавый и пожилой, выслушал всё с кроткой улыбкой, после чего пригладил торчащие в разные стороны седые усы, раскланялся и уже в половине шестого повёз барышню к учителю. К грозной инспектрисе он отнёсся так, словно её властная суровость ничуть его не впечатлила.

К услугам Ивана Тимофеевича в Смольном прибегали много лет подряд, когда требовалось незамедлительно кого-то отвезти. Он снискал репутацию надёжного человека, знающего все дороги Петербурга наизусть и возившего смолянок с особой бережностью, точно это были его собственные дочки.

Надо сказать, у Ивана Тимофеевича своих детей на попечении было пятеро, оттого он за небольшую плату не боялся выполнять мелкие поручения институток. Мог раздобыть любимые пирожные, передать записочку или отправиться в другой конец Петербурга, чтобы привезти от чьей-нибудь маменьки новенькие ботинки. Некоторые поручения проходили мимо начальства института. На подобное не решался практически никто из служащих Смольного, боявшихся увольнения с позором. Но Иван Тимофеевич охотнее дружил со смолянками, нежели с их классными дамами. Последние несколько раз стремились разоблачить его, пытались заказывать что-то или просили передать личное. Умный старик всем отказывал, мол, не положено мне такое делать, сударыня. Но воспитанницам везло больше. Отчасти потому, что после выпуска они продолжали помнить добросердечного Ивана Тимофеевича, обращались к нему с просьбами и слали подарочки его семье в праздники. Варе тоже доводилось просить его о помощи.