Книга Украденное братство, страница 139 – Павел Гнесюк

Микола со сдержанным, но всесокрушающим внутренним страданием и нарастающей, праведной яростью наблюдал за безжизненным телом родного брата. Его челюсти сжались так, что заболели скулы, а в глазах, этих некогда пламенных и уверенных глазах фанатика, теперь бушевала настоящая буря отчаяния, стыда и ненависти к самому себе. А потом, движимый внезапным, почти мистическим порывом, подогретым этим новым, мучительным знанием, он поднял свою правую, могущую руку и с короткого, сокрушительного замаха со всей своей богатырской, медвежьей силы ударил ничего не подозревающего, улыбающегося капитана по загривку.

Раздался глухой звук, эсбэушник бесформенной, безвольной кулей мгновенно свалился на холодный бетонный пол без всякого движения и звука, словно подкошенный бык. Микола, тяжело и прерывисто дыша, с отвращением глядя на это тело, быстро сграбастал тучного, ещётёплого офицера, с трудом потащил его к столу и усадил в то самое, ещё хранящее тепло тела кресло на колёсиках. Затем ловко, привычным движением вытащил у него из поясной кобуры массивный, холодный пистолет, грубо придвинув и придавив кресло вплотную к краю стола. Недолго думая, почти машинально, он решил вложить холодное, смертоносное оружие в уже начинающую коченеть и холодеть руку капитана.

Решительно надавил на его безвольный палец, направляя ствол точно в висок, чтобы для постороннего взгляда всё выглядело максимально правдоподобно, как самоубийство. В гнетущей, давящей тишине подвального помещения, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Николая, раздался оглушительный, громоподобный, разрывающий барабанные перепонки грохот пистолетного выстрела, от которого зазвенело в ушах и задрожали стены. Труп капитана судорожно, неестественно дёрнулся и откинулся на пружинящую спинку кресла.

Его рука с пистолетом с глухим стуком ударилась о деревянную столешницу.

Николай, не теряя ни секунды, подхватил со стола злополучную докладную, где каллиграфическим почерком подробно расписывалась незавидная судьба Андрея, чиркнул своей старой, зажигалкой. Бумага сразу же, с сухим треском, жадно схватилась ярким, пляшущим огнём, почерневшие, дымящиеся, как души грешников, листы он с отвращением бросил под стол, где они продолжили медленно тлеть, наполняя спёртый воздух едким, удушающим запахом гари и пепла.

Он подошёл и бережно, с нежностью, какую в нём никто не мог бы заподозрить, склонился над братом, двумя дрожащими пальцами проверил слабый, но упрямо ровный пульс на шее. Тихо, сквозь стиснутые зубы ругаясь на всю ту пропагандистскую, ядовитую отраву, которой он годами, как слепой щенок, дышал, взвалил его безвольное, но такое дорогое тело на своё могучее, привыкшее к тяготам плечо. Кряхтя от неподъёмной тяжести не только физической, но и моральной, стал медленно, осторожно подниматься по скользким, неровным лестничным ступеням наверх, к свету, к свободе, к искуплению.

Приоткрыв тяжёлую, скрипящую дверь на волосок, он с опаской, с сердцем уходящим в пятки, окинул взглядом пустынную улицу, но рядом, к его безмерному, почти детскому облегчению, никого не было. В отдалении от здания суетливо копошились какие-то люди, занятые исключительно своими собственными, неотложнымиделами и проблемами. Он, немедля ни мгновения, потащил свою бесценную, выстраданную ношу обратно к зданию медсанбата, откуда он с таким душевным трудом выбрался всего лишь четверть часа назад. Каждая секунда этого пути отдавалась в его сердце новым уколом стыда и раскаяния.