Книга Украденное братство, страница 140 – Павел Гнесюк

В его машину санитары уже успели погрузить завёрнутого в грязное одеяло Анатолия, от накатившего дурмана он схватился за забинтованную голову руками, словно пытаясь удержать в ней остатки сознания. Резко, почти грубо отогнав зазевавшихся и уставших санитаров в сторону, Николай осторожно засунул Андрея в заднюю часть просторного салона своего армейского внедорожника и накрыл брата тёплым, шерстяным одеялом с головой, пытаясь уберечь его от холода и посторонних глаз. Когда забрался на своё водительское сиденью, он обернулся и коротко, сдавленным голосом сказал бледному, как полотно, Анатолию, чтобы тот ещё немного, совсем чуть-чуть потерпел.

Резко, с визгом шин, погнал в сторону вертолётного полка, где в это время дожидался окончательной погрузки раненых офицеров санитарный борт, отправлявшийся в далёкую, почти мифическую Одессу. Заметив в сутолоке знакомого, уставшего военного доктора, Николай быстрым, решительным шагом подошёл к нему и быстро, без лишних слов и эмоций, как настоящий делец, договорился за две тысячи зелёных долларов о дальнейшей, более счастливой судьбе и качественном лечении Анатолия.

Вскоре его верного, израненного замкомбата аккуратно, с предельной осторожностью перегрузили на походные носилки, чтобы нести к ждущему вертолёту. Комбат в последний раз склонился и сунул ему толстую, пахнущую краской пачку стодолларовых купюр во внутренний, потайной карман его пропитанного потом и кровью армейской камуфляжа, поспешно накинутой на тело раненого санитарами.

— Это тебе, Толя, на первое время для восстановления. — Прошептал он, стараясь передать неподдельные, искренние ноты. — Тебя обязательно вылечат и поставят на ноги в лучшем госпитале Одессы. Я уже всё устроил, ты только живи, слышишь, живи любой ценой. — Николай увидел, как лицо замкомбата слабо, почти незаметно дёрнулись в беззвучной, но такой красноречивой благодарности, а его уцелевшая, сильная рука инстинктивно, с надеждой сжала спасительную, такую весомую пачку денег.

Николай в этот пронзительный момент остро,до физической боли, осознавал всю глубину и тяжесть своей личной вины перед Анатолием, ведь сам-то он, комбат, чаще отсиживался в относительно безопасном, обустроенном тылу. Пока он разглагольствовал о патриотизме, а его верный замкомбат честно и самоотверженно служил день за днём, воевал на самой передовой никому ненужной войне, несмотря на всю мерзость, продажность и лживость украинской власти.

Николай, простился с Анатолием, сгорбившись под тяжестью своих мыслей, вернулся к своей пыльной машине и уже собирался развернуться, чтобы ехать в неизвестность, он машинально обернулся. В задней части салона, Андрей, его младший брат, пришёл в себя и стянул с лица одеяло. Глаза его, такие же, как у их матери, были широко открыты и смотрели на старшего брата не с ненавистью или страхом, а с глубоким, всепонимающим и всепрощающим спокойствием. На измождённом, бледном, как снег, лице Андрея возникла слабая, едва заметная, но до слёз узнаваемая улыбка, больше похожая на гримасу от переносимой физической боли, но всё же — улыбка, луч надежды в кромешном аду войны.

После часов езды по изрытой глубокими колеями, усеянной свежими и старыми воронками от снарядов дороге, петляющей между полуразрушенными домами покинутых сёл, навстречу его автомобилю стали попадаться украинские солдаты. То были пешие, вымазанные в грязи и чём-то тёмном, словно сама война оставила на них свои грязные пальцы, фигуры бойцов ВСУ. Деморализованные, потерявшие всякий человеческий облик бойцы ВСУ, в слепой животной панике бежали или ехали с рушащихся фронтовых позиций на угнанных у гражданского населения автомобилях, брошенных в страшной спешке бежавшими на запад жителями.