Книга Украденное братство, страница 141 – Павел Гнесюк

Николай, сжимая руль до хруста в костяшках, резко, почти инстинктивно свернул на размытую недавними дождями, покрытую жухлой травой обочину, пропуская мимо себя этот бесконечный, потрёпанный и жалкий поток живого, воплощённого в металле и плоти, отчаяния. Он с силой попытался понизить внутренний гул, заглушил урчащий двигатель, и в наступившей внезапной, оглушительной тишине, нарушаемой лишь удаляющимся, затихающим рёвом чужих моторов. Прикрыв глаза, различал взрывы где-то за горизонтом, он с невероятной, болезненной остротой ощутил оглушительную, давящую громкость собственных пронзительных мыслей и воспоминаний, нахлынувшихна него, как цунами.

Дрожащей от накопленного нервного напряжения и усталости рукой, с проступавшими капельками пота, он с трудом достал из-под потертого сиденья спрятанный, завёрнутый в промасленную, пахнущую бензином и страхом тряпку, старый потрёпанный телефон. Пальцы, привыкшие годами сжимать холодную сталь оружия, с непривычным трудом нашли маленькую, стёршуюся кнопку, и он, затаив дыхание, нажал заветную цифру «один» — быстрого набора номера. Долго в глубинах его памяти толстыми, непробиваемыми стенами лжи, злобы и слепой ненависти, оберегалась возможность срочной связи с домом.

— Коля, это правда ты, родной? — Донесся из трубки осторожный, почти беззвучный шёпот, полный неподдельного, идущего из самой глубины души страха.

Оксана лелеяла слабую надежду, а он, в её дрожащем голосе, он услышал и почувствовал всё то бесценное, что безвозвратно потерял за эти долгие, пропавшие годы: мирный покой семейного вечера, тепло родного домашнего очага, безоговорочное доверие в глазах самых близких людей, простую человеческую радость, которую он сам же и растоптал.

— Да, это я, моя самая дорогая, моя единственная, моя бедная Оксана. — Его собственный, всегда такой твёрдый и властный голос прозвучал неожиданно хрипло и непривычно мягко, без ставшей привычной грубостью. — Я… я наконец-то прозрел, Оксана, я очнулся от этого долгого, кошмарного сна. Я окончательно и бесповоротно, всем своим существом, излечился от той смертельной чумы, что годами сидела во мне, отравляя душу и разум. Я понял до самого дна, всю чудовищную глубину и отвратительную мерзость того дела, той великой и страшной лжи, которой я, слепой и глупый, посвятил последние годы злому существованию. Не понимаю, как так бездумно променял тебя, нашу дочь, нашу семью, всё, на эту фальш, на полную ненависти жизнь.

— Теперь я чувствую моего настоящего Николая! — Оксана, прорываясь сквозь слёзы, послышались такие знакомые, такие долгожданные нотки облегчения, и он ясно, до мельчайших деталей, представил, как эти слёзы катятся по её исхудавшим, побледневшим щекам, оставляя на них мокрые, солёные дорожки. — У тебя даже голос, слышишь, стал совсем другим. Ты вернулся ко мне, вернулся настоящим, каким я всегда тебя знала и любила. Как хорошо, что твоя душа отвергла, отринула страшный, разъедающий изнутрияд, чем тебя все эти годы так усиленно, так настойчиво и методично потчевали.

— Андрей попал в лапы к этим изуверам, к этим нелюдям. — Перешёл он к самому главному, к самому больному, стараясь говорить быстро, отрывисто, но при этом максимально чётко и внятно, чтобы ни одно слово не потерялось. — Я его забрал, вытащил живым, почти чудом, прямо из сырых, тёмных застенков местного отдела СБУ, избитого, измученного, но живого, он сейчас со мной, в машине, дышит, и это самое главное.