Книга Щенки, страница 56 – Дария Беляева

– Ты ужасный.

– Нет, правда. Смотри, как двигаются.

– Тебе должно быть стыдно.

Потом увидел отца – и так мне сразу стало странно – он постарел, пока меня не было.

– Ну привет, батя, – сказал я. – Чего, полегчало тебе?

Он обнял меня, потом сказал:

– Начинай новую жизнь не с понедельника, а с утренней зарядки.

– Ну да.

– Такое тренер говорил.

– Твой тренер?

Мы сели на диван, я сказал:

– Кассет тебе накупил. Тебе тут плеер нельзя, наверное. Дома вернешься, послушаешь, а?

– Шали.

– Чего? Да нет-нет, Киншаса, Кисангани, вот это вот все. Но теперь я дома.

– Куда ты уехал?

– Я приехал. Я дома. Вот ты приедешь, будем музыку слушать. У меня дама появилась, гляди, какая.

Отец посмотрел на Тоню и сказал:

– Ритуля!

– Не, Антонина она.

– Антонина Николаевна, – он задумчиво кивнул.

– Ну ладно, – сказал я. – Поговорить-поговорили, давай обниму тебя?

Он дал себя обнять, потом принялся меня отталкивать.

– Жарко, – сказал он. – И не дают сладкий чай пить.

– Да? А почему?

– Из-за комаров.

Ну, подумал я, не лучшие твои времена. У него бывало, когда одно за другое совсем не цеплялось. А иногда становился и почти нормальным. Он же не всегда такой у меня был – это все как-то медленно начиналось. Мне так потом врач и сказал – по происхождению болезнь от многочисленных травм головы, но по сути, по симптомам – это ранняя деменция. Да и диагноз-то все равно точно не поставишь – голова дело темное, но по анамнезу выходит, что так.

Слышать плохо он давно очень стал – случился у него бой один такой неудачный в юности. А с памятью проблемы завсегда уже к тому времени, как я в первый раз в первый класс пошел. Но он себя худо-бедно сам обслуживал, работал тренером в школе. Ну проблемы с головой, ну не умник, бывали у него иногда приступы такой вот дикой ярости – не на других, на вещи – расхерачил нам как-то стол, еще при Лене, ели потом странно – тарелки в руках держа.

Вот по-настоящему плохо стало все, когда я из Афганистана вернулся. Приезжаю домой, а он плохой – забывает, где жил, я его ходил искал, рука по утрам у него отниматься стала – к вечеру разрабатывалась обратно.

Это ж Лена его в дурку и положила в первый раз, а я с ней еще ругался, против был. Там подлечили его – стал получше, но сказали на многое не рассчитывать.

Он же еще так-то, в сущности, не старый человек. А ощущался старым.

– Ну-ну, – сказал я. – Я домой вернулся.

– А Юра? – спросил отец.

– Что Юра?

– Он приедет?

– Ну, если захочешь.

Юрка с Антоном по моей просьбе отца периодически навещали – поглядеть, все ли в порядке.

– За что тебя сюда на этот-то раз?

– По батарее стучал.

Интонации у него какие-то были совсем, знаешь, неживые, плоские, восковые, не знаю, как объяснить такое. А ведь так-то отец мой веселый был, обаятельный – по молодости особенно. Какой он бывал веселый! Как я его любил!

Не всегда было за что, конечно.

Он в дурку-то поздно для своего состояния в первый раз загремел. А я такое помню: однажды он меня все на реку звал с ним, мол, пошли купаться, а я не хотел, так он туда сам пошел и утопиться попробовал – его какой-то комсомолец и КМС по плаванью из воды вытащил.

Как меня это взъело – я ж подумал, что он от обиды на меня. Не знаю, что у него в голове было. Он никогда не извинялся – вообще мы про это не говорили больше. Замяли, а может, уже тогда стоило бы в дурку, чтоб еголечили.