Книга Щенки, страница 59 – Дария Беляева

В итоге я сказал:

– Ну, дело сделано, а?

Голос мой тоже словно бы имел красные дужки, те же красные нимбынадо всем, что видишь и не видишь – сложно объяснить.

– Ложись, Виктор, – сказала Тоня. – Ляг и лежи. Не надо болтать.

Она мягко надавила рукой мне на грудь и улеглась рядом. Вдруг я понял, что впервые слышу биение ее сердца – очень, блин, странно. Обычно и вещей-то таких не замечаешь – но каждый звук стал болезненным, и биение ее сердца – тоже. И все-таки – я обрадовался ему.

Ну, подумал я, вперед, кетанов, сделай так, чтобы я не вышел в окно.

Часы тикали, сердце Тонино билось, мое сердце билось, у всего были красные дужки, кровавые нимбы – каждый звук вспыхивал под веками, и так длилось словно бы долго-долго, и в какой-то момент я даже заснул. Когда открыл глаза, дужки предметов исчезли, а вот боль продолжалась, но уже не такая сильная. Тоня лежала рядом и смотрела на меня.

– Тебе лучше? – спросила она. Я вытянул руку, помахал ей, мол, ни так ни сяк.

– Но поговори со мной, – сказал я. – Звуки я уже нормально воспринимаю, а скучать не люблю.

– А что тебе сказать?

– Что хочешь, то и скажи. Так обычно люди и общаются.

Она задумалась и ощутимо напряглась, потом вдруг улыбнулась:

– У тебя доброе лицо, оно вызывает доверие. Если бы мы ехали вместе в метро, и я бы тебя не знала, я бы не испугалась тебя. Доброе, хорошее лицо.

– Тогда почему боишься меня?

– Потому что знаю, кто ты. Но если бы не знала – я бы не боялась. Ты выглядишь хорошим.

– Не только выгляжу, кстати. Но это вопрос спорный – ты вправе со мной не соглашаться.

Язык ворочался еще тяжеловато, но мне хотелось его размять – молчать быстро надоедает. Ну, хотя кому как. Вот Тоня легко молчала очень-очень подолгу. Может, привыкла у матери, а может, и изначально характер такой был.

Я сказал:

– Ты совсем теплая.

Тоня кивнула. Я завернул рукав ее ночнушки – бинты на руке изрядно распустились и функцию свою больше не выполняли. Но рука не выглядела сломанной. Я стянул бинты и увидел обычную, здоровую, маленькую девчачью ручку.

И опять это чувство: может, приснилось все?

– А голова? – спросил я.

Тоня постучала пальцем по пластырю – под ним глухо зазвучала самая обыкновенная кость.

Я сказал:

– Чего не снимешь тогда это все говно?

– В любой момент все может вернуться, – сказала Тоня. – Если тебя или твоих братьев не будет рядом.

– Пластырь надо сменить, бинты переделать, – сказал я.

– Потом.

– Ну не сейчас уж.

Я сноваприспал на некое неопределенное время, и снилось мне что-то приятное, как будто я каких-то гусениц с капусты снимаю, и меня за это по телевизору показывают. Сон простой, но чрезвычайно яркий.

Когда очнулся от гусеничного сна, то стало еще более сносно. Даже аппетит проснулся и покурить захотелось.

Тоня сказала:

– Выглядишь лучше. Не идеально, но лучше.

– Слушай, а сколько ты будешь вот такой живой?

Она пожала плечами.

– Я немного экспериментировала, пока ты спал. Сидела на кухне, приняла ванную. Начала остывать через час где-то, но повреждения пока не вернулись. Я пришла и снова нагрелась. Ты для меня что-то вроде батареи.

– Но автономный ход у тебя не очень.

– Я пока еще многого не понимаю.

У меня появились кое-какие комментарии на тему, мол, если я ей засажу, может, действеннее будет, но я оставил их при себе, сам не знаю почему.