Книга Щенки, страница 57 – Дария Беляева

Тяжелый человек. И несчастный очень. Как сейчас помню: несемся с Леной на речку, а там отец в полотенце сидит, и радио у кого-то ручное стоит, и песню передают – любимую его песню – «Птицу счастья».

Ну, знаешь – есть надежда в сердце у меня.

Вернее не та строчка неслась, а вот эти: «сколько в звездном небе серебра – завтра будет лучше, чем вчера!»

А вообще, батины строчки в этой песне, конечно, совсем другие: «кто-то, а не я, кто-то, а не я – сложит песню завтрашнего дня.» Проебаная жизнь – разбитая мечта – и мозги всмятку.

В общем, поэтому спортик я люблю любой, но не бокс, даже по телику матчи смотреть не люблю – никакого удовольствия, только мысли о том, как быстро всех на ринге разобьет паркинсоша.

А был у меня друган – там ему покруче, чем Тоне, в голову прилетело – чуть ли не полголовы долой. А он выжил, и стихи пишет – не па де проблем. Только в ангелов стал верить. Судьба-судьбинушка, и ничего угадать заранее нельзя.

Короче, поговорили с батей – ни о чем конкретном, потому что мозги у него в тумане плавали. К врачу его сходил – я за ней ухлестывал как-то, а она оказалась мужняя жена, но, кажется, нравился я все-таки ей.

Ну, в общем, ничего мне там хорошего не сказала. Понял, что выпишут его, походу, в конце месяца только, в двадцатых числах. Я как бы и обрадовался этому – приятного-то мало с дементным батей жить, когда еще и прочей жести добавилось, и расстроился в то же время – родной человек тут дурью мается. А дальше будет хуже, тяжелее, и так далее. И чаще будет плохо, чем сносно. Пока не станет плохо, хуже некуда, и уже навсегда.

Это, в принципе, и про всю нашу грешную, сложную жизнь сказать можно – и все-таки мне батю сильно жалко стало.

Вышел я в расстройстве чувств и тут вижу: он сидит с Тоней на диване, за руку ее держит.

– Ну, конечно, Тонечка, – говорил он. – Ты бы меня видела – в молодости я ого-го был, то – тогда. Сейчас я просто ого-го-го-го. Спортсмен! Спорт – это жизнь, Тонечка. Ты давай занимайся спортом и ешь побольше, а то кожа одна да кости.

Охренел я знатно.

– Привет-привет, – сказал я.

– Виделись, Витек! Как Заир?

– Теперь Конго.

Я обалдел, улыбался чего-то, какие-то вещи не суть важные рассказывал – про мать не сказал, чтоб его не расстраивать, мне иногда казалось, что он ее так всю жизнь и любил. А надо было любить Ленку.И Ленка бы не ушла.

Нормально, короче, поговорили мы.

Я сказал на прощанье:

– Ты давай в том же духе. Тогда, может, и раньше выпишут.

А батя еще раз Тоню за руку взял, сказал:

– Хорошая, добрая девочка.

Ну, святая Тоня. Я согласился бы с этим не совсем, но ладно, коли так.

Когда на улицу вышли, я вдохнул свежий воздух – без запаха лекарств и больного пота, спросил:

– Ты как это сделала?

Тоня пожала плечами.

– Если ты заставляешь меня чувствовать себя лучше, должна же и я заставлять кого-то чувствовать себя лучше.

– Нет, серьезно.

– Твоя мать ему ночью иглу в глаз засунула. Много лет назад.

– Чего? А рентген разве бы ее не показал?

– Да ты бы ее и вживую не смог увидеть. Может, это и неправда. Но так она мне рассказывала. Извини!

– Да не извиняйся. То есть, жизнь его по пизде из-за нее пошла, а не из-за бокса?

– Она всех их прокляла, Виктор.

– Ну тогда бокс можно смотреть, получается?

– Нельзя взять болезнь из ниоткуда. Ее можно только развить.