Книга Щенки, страница 90 – Дария Беляева

– Мы староваты для этого, даже ты.

Ее узкая, тонкопалая ручка пропутешествовала над рядом кассет, и она выудила одну из них.

– Вот этот хочу посмотреть. Про царевну Анастасию.

– Не хочу про буржуинов смотреть.

– Ты же смотришь буржуинов в голове, когда в Кусково сидишь.

– Засчитано.

Взяли этот мультик, потопали назад, у Тони настроение ощутимо повысилось. Прошли через Амилкара Кабрала, купил ей вареной кукурузы, и вдруг сказал:

– Знаешь, почему мы Рождество празднуем?

– Потому что вы – христиане?

– Ну да, естественно, я не в этом смысле. Мать, конечно, по понятным причинам в доме икон не держала, про Бога не говорила. Отец про религию никогда у меня не думал, он партийный вообще. Это все дед с бабкой Антоновы, Андрей с Мариной. Я у нихне жил, Антон с Юркой жили. Но я забегал часто и на лето ездил на дачу с ними. Любил их очень – они такие добрые, самые добрые люди в моей жизни. И мудрые очень. Ну, были. Она ушла, и он за ней от горя ушел. Всю жизнь, короче, как попугаи-неразлучники. Вот они очень верующие были. Потому и у Антона всегда, понимаешь, традиция. У меня жизнь не сахарная была, это часто. Но я приходил к ним на Рождество, и я, может, не верил во что-то, но было мне так хорошо, я знал, что меня здесь ждут. Вот они говорили о том, что Бог всех любит, и праведных и грешных, и что нужно так же ко всем – с любовью, а если не получается, то не расстраиваться, не сдаваться и снова пытаться. И всегда они нам помогали. Юрка ведь не родной им, и я не родной. Но всегда было такое чувство, словно у меня настоящие бабка с дедом есть. Для меня светлый праздник Рождества – он про это.

Не знаю сам, зачем ей рассказал. Знаешь, накатывает иногда желание пооткровенничать, куском чего-то дорогого, кровяного поделиться.

Тоня сказала:

– Так это ведь здорово.

– Ну и, может, не все у меня получилось – в плане бытия хорошим человеком. Но я могу пытаться.

Она прижалась ко мне, не в поисках тепла, не из-за нашей связи, а просто так.

– Я думаю, ты кое-что понимаешь про Бога.

– А ты?

– Я не помню. Но мне кажется, что я сумела простить свою смерть, потому что я верю, что есть что-то выше этого. Прощение. Любовь.

Пришли, заварили чаю, сели смотреть мультфильм, кстати, красивый, с песнями. Тоне прям по сердцу пришелся, а я и радовался, что она развеселилась. После мультика завязался у нас спор, про революцию и все такое. Ну, вернее, у нее со мной спор завязался – очень уж она распереживалась за царя.

– В общем, – сказал я. – Ты за белых, я понял.

– Я за то, что нельзя было на крови строить царство свое!

И вот она ругалась, ругалась, а я курил и слушал. Мне, в общем, ругаться с ней и не хотелось.

Тут она как выпалит:

– Ты что, коммунист?

Тут ей говорю:

– А если да, то и что?

– Нет, ты скажи.

Я говорю:

– Ну, положим, много хорошего было, что я любил.

А Тоня мне:

– Так коммунисты тебя на войну отправили! Они тебе жизнь сломали!

Я ей не сразу ответил, потому что сигарету тушил, а она сжалась вся, подумала, что оскорбила меня смертельно. Я сказал:

– Я долг свой перед Родиной выполнял. Что вам это не надо теперь – этоваша проблема, не моя. Я сам пошел.

– Зачем?

– Думал, что так правильно. Пекарь – печет, танцор – танцует, а я буду за Родину сражаться. Так я буду жить.

Тут она рот закрыла, глаза отвела.

– Грустно, что так вышло все, – сказал я. – И про царя грустно с детьми. Но это все – Россия, это все часть меня, и я часть всего, и ты. Нет ничего отдельно взятого – это и есть вся наша жизнь, и жизнь наших с тобой предков. За это я могу умереть. Ну вот просто я могу – а кто-то не может. Но я-то могу. Поэтому я и должен. Раз я это могу. А кто-то может, вон, строить звездолеты. И поэтому он должен. И ничего тут такого умного нет – это просто, как семья.