Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 142 – Джордан Проссер

Джулиан качает головой. Он ощущает, как в него начинает проникать холод аутбэка. Кардиган из благотворительного ларя он стягивает на груди потуже.

– Я это всю дорогу и говорил.

– Пусть оно тебе голову-то не кружит, – произносит Ориана, вставая и направляясь к палатке. – Ты всегда был планом Б.

* * *

Джулиан, конечно, причащается сонниками. Ориана его не останавливает. Мир – одна сплошная линия красной почвы и прошитых пулями дорожных знаков. Джулиан смотрит в свое боковое зеркальце, и ему кажется, что на заднем сиденье видит Аша – одна нога закинута на другую, нетерпеливо притопывает носком, как всегда делал на перегонах между штатами. А в другие разы ему чудится, будто он видит, как братья Плутос сворачивают косяки из выращенной дома дури, Зандер поправляет Пони постановку пальцев на какой-то нескончаемой им сочиненной песенке, которую тот так хотел всем сыграть, что аж кушать не мог. В какой-то миг он думает, что, возможно, видит меня – таким, каким я мог бы смотреться после недельной принудительной трезвости в трудовом лагере где-то в аутбэке: каштановые волосы позолотели, круги под глазами и пухлость сошла, щеки натянулись, а вот плоть на талии начинает присыхать помаленьку к ребрам. Но главным образом Джулиан просто опирается головой на исполосованное грязью стекло и смотрит, как прочь укатывается мир, охряной, плоский и пустой. Когда они выходят из машины – отлить, или вздремнуть, или позволить обогнать их какой-нибудь другой машине, державшейся за ними слишком близко слишком долго, – там жарко. Это жара с поддувом, жара адова, такая, можно сразу определить, горячее твоей собственной крови. Голую кожу Джулиана она глазирует, словно термоусадка, а его осовевшее дыханье ощущается нижней губой как испаряющийся охладитель. Глядя на Ориану, он представляет ее восковой статуей, прохладной и неподвижной, но медленно тающей, бурлят сухожилия глянцевого пластилина. От нее пахнет сигаретами и кокосовым лосьоном от загара. Солнечные очки она не снимает никогда, поэтому Джулиан не видит ее глаз днями напролет.

* * *

Он просыпается на кровати, стеганое одеяло откинуто на сторону. Простыня-чехол теплая и мокрая от пота. Ориана сидит на другой кровати – должно быть, это номер на двоих, – ноги скрещены, как у Будды, ногтями цепляется за их пальцы.

В комнате темно, если не считать трех крошечных мерцаний: первое – раскаленная киноварь кончика Орианиной сигареты, перемещается от ее губ к ее коленям и обратно с болезненной точностью и размеренностью нефтенасоса; второе – мерзкая электрическая голубизна ловушки для насекомых, должно быть висящей где-то снаружи: она разливает раскаленную лужицу под дверью, словно куда-то поблизости безмолвно прибыл НЛО; а третье – просвет в тяжелых шторах в цветочек, сквозь который просачивается ленивое стробирование проезжающих фар, обметывает комнату слева направо или справа налево, попадая Ориане на лицо с сияньем, от которого сужаются зрачки, а потом вновь гаснет с сонным гулом двигателей, толкающих дюжину лысых шин по непостижимо долгим и недостроенным пустынным дорогам.

– Где мы? – спрашивает Джулиан, не поднимая головы.

– Питерманн, – отвечает она.

– Сколько времени?

– Около трех.

– А чего ты не спишь?

– Потому что кто-то схомячил все сонники.