Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 143 – Джордан Проссер

Джулиан просыпается после сна без снов под сердитый шорох душа. Горло у него обложено гладким безвкусием медикаментозного отдыха, а лоб тяжелый – настолько, что вся остальная голова остается пришпиленной к подушке. Он вновь закрывает глаза и вслушивается в звукопись падающей воды в ванной комнатке, применяя звук как сонар, чтобы расчислить отрицательное пространство и разместить в нем Ориану. Он совершенно забыл, каково это – быть с нею, даже касаться ее, – и теперь эта мысль возникает вместе со странным, антропологическим чувством. Джулиан однажды пробил кулаком сточную трубу, потому что Ориана не смогла прийти на одно его выступление. Теперь ему нравится думать, что ему было бы все равно, выйди она из душа прямо в пустыню и никогда больше не вернись.

Джулиан садится и тянется позвоночником, сколько может, затем шевелит пальцами ног. От ребер до бедер в нем растягивается тошный вакуум. После многих дней баночных спагетти желудок его воет по настоящей пище.

Джулиан стаскивает с себя майку из благотворительного ларя, всю промокшую от пота, но уже начавшую сохнуть, – она светлеет и становится соленой, как топляк. В открытом гардеробе находит совершенно чистую, совершенно хрусткую, совершенно белую футболку, парящую как призрак на дешевой проволочной вешалке. Должно быть, ее забыл здесь предыдущий постоялец. Джулиан натягивает ее себе на плечи и щупает себе руки через короткие рукава. В ней он чувствует себя совершенно новым.

Ждет еще миг – вдруг Ориана уже почти закончила в душе, но, судя по неуклонному бою воды, Джулиан догадывается, что она села на плитку – так она часто поступала раньше, пока они были вместе: просто сидела по часу или даже больше, даже после того, как вытечет вся горячая вода. Казалось, ей всегда было хоть бы что.

«Чем холоднее, тем чище себя ощущаешь», – говорила тогда она.

Джулиан отваживается выйти наружу и тут же начинает потеть, оскверняя белую футболку. Жаркий солнечный свет протекает сквозь монолит белого облака, присевшего на дальнюю грядку гор. Лишь горсть машин разбросана по парковке, окруженной тяжелым бурым кирпичом буквы «П» мотеля. Все остальные двери с латунными номерами на них закрыты, все шторы в тот же оскорбительный цветочек в каждой комнате задернуты. Джулиан принюхивается к воздуху: яичница, бекон, блинчики, кофе. В дальнем конце «П» располагается неряшливая столовка для водителей грузовиков.

О его прибытии возвещает ржавый колокольчик. Ему кивает подавальщица под пятьдесят, чей фартук не распадается только из-за пятен томатного соуса и сиропа. Засаленного вида жарщик с бегающими глазками и карандашными усиками, видимый едва-едва сквозь узкую бойницу на кухню, одной рукой бьет яйца в промышленную сковороду. В кабинке у окна – молодая парочка, сплошь зубы и веснушки, разглядывают карту Уэйкфилда, решая, что им посмотреть, как только заедут дальше на юг.

Посреди столовки сидит мужчина в начищенных сапогах, штанах из чертовой кожи и бурой акубре набекрень, спиной к Джулиану. На весу он держит кофейную кружку – на странной высоте, словно застрял, решая, допить ли ему то, что осталось на донышке, или попросить долить. У него на столике – тарелка омлета с беконом, стоит на уголке «Национального телеграфа».

– Садись, милок. Сейчас подойду, – говорит Джулиану подавальщица, неся уродливую горку тушеной фасоли молодой паре.