Книга Диагноз: Смерть, страница 17 – Виктор Корд

— Очередной урод? — голос у нее был низким, прокуренным. — Вали отсюда. Я не работаю. Ни ртом, ни чем другим.

— Я не из борделя, — сказал я, открывая клетку (ключ дал охранник). — Я врач.

— Врач? — она хохотнула, и этот звук был похож на кашель. — Пришел добить? Давай. Сделай милость.

Я зашел внутрь.

«Истинное Зрение» просканировало ее позвоночник.

L3 раздроблен. Спинной мозг пережат костными осколками и гематомой. Нервные окончания не мертвы, они в стазисе.

Это не приговор.

В моем мире это лечится сложной операцией и месяцами реабилитации.

Здесь… здесь я могу сделать это быстрее. Если найду ману и материалы.

Главное — «проводка» цела. Магические каналы не повреждены, просто заблокированы травмой.

— Я не буду тебя убивать, — сказал я. — И жалеть не буду. Мне нужен боец.

— Я калека, — она плюнула мне под ноги.

— Ты — поломка механизма. А я умею чинить механизмы.

Я присел перед ней на корточки.

— Сделка, Вера. Я возвращаю тебе ноги. Ты отдаешь мне свой меч и верность. На один год. Потом валишь на все четыре стороны.

Она замерла. В ее глазах мелькнуло что-то… Не надежда. Недоверие.

— Ты врешь. Позвоночник не лечится. Даже Магистры сказали — в утиль.

— Магистры — идиоты, которые молятся на свои дипломы. Я — Реаниматолог. Я работаю с тем, от чего другие отказываются.

Я протянул ей руку. Грязную, в засохшей крови.

— У тебя нет выбора, 74-я. Завтра тебя сожгут. Или ты поедешь со мной и получишь шанс сломать хребет тому, кто сделал это с тобой. Решай.

Она смотрела на мою ладонь секунд десять.

Потом перевела взгляд на мои глаза. Видимо, увидела там ту же тьму, что и в своих.

Ее рука — жесткая, мозолистая — сжала мою. Хватка была стальной. Сила в руках у нее осталась чудовищная.

— Если ты врешь, — прошептала она, — я задушу тебя во сне. Руки у меня работают.

— Договорились.

Я обернулся к охраннику, который курил у входа, наблюдая за шоу.

— Где инвалидная коляска?

— Вон там, в углу. Только колесо скрипит.

Я подкатил ржавую каталку. Вера подтянулась на руках и перебросила свое тело в кресло. Ловко, привычно. Видимо, парализована она уже пару месяцев.

Мы выкатились из «Холодильника» под утренний дождь.

Небо серело.

Я толкал коляску. В кармане было пусто. Мана на нуле. Я не спал сутки.

Но у меня был Танк. Пока без гусениц, но с пушкой.

— Куда мы? — спросила она, когда мы вышли за ворота промзоны.

— Домой, — ответил я. — У меня там еще один пациент. И, кстати… ты умеешь чистить картошку? Потому что повар из меня хреновый, а жрать хочется зверски.

Вера хмыкнула.

— Умею. Но ножи мне не давай. Я могу передумать насчет удушения.

Мы двинулись в сторону трущоб.

Странная процессия: подросток-врач и парализованный гвардеец на ржавой коляске.

Новая элита этого города.

Ржавое колесо инвалидной коляски скрипело, как несмазанная петля виселицы.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Мы въехали во двор особняка.

В предрассветных сумерках руины родового гнезда Кордо выглядели особенно жалко. Обрушенный флигель напоминал гнилой зуб, а заколоченные окна главного корпуса смотрели на нас с немым укором.

Вера, сидящая в кресле, задрала голову. Дождь стекал по ее короткому ежику волос, по шраму на щеке.

— И это твой замок? — ее голос был сухим, как пепел. — Я думала, ты просто бомж. Оказывается, ты бомж с недвижимостью.

— Это база, — я толкнул коляску через порог, налегая всем весом (ребра отозвались привычной вспышкой боли). — Стены крепкие. Подвал глубокий. Остальное — косметика.