Книга Дорогуша: Рассвет, страница 101 – Си Джей Скьюз

Беременные гормоны все только осложняют. Да еще мое вечно обостренное чувство одиночества. Как будто все это свалялось в мячик, покрытый жуткими колючками, и теперь он прыгает у меня в голове. От стены к стене, от пола к потолку. Прыг-скок, прыг-скок– прыгает мячик. И не унять.

Сегодня мне не очень-то весело находиться в пустом доме, напрочь лишившемся звуков: не слышно даже колокольчика Дзынь, который звенит, когда она носится по дому, выискивая крошки и сжимая в зубах игрушки с пищалкой. Джим не возится с моделью корабля за кухонным столом. Элейн не нарезает мне фрукты для перекуса, не пересказывает бесконечные факты о том, какой пищевой каприз у беременных что означает, и не спрашивает, не развился ли у меня еще геморрой. Не слышно ни звука – лишь море вздымает волны, нагнетая грозу.

В Монкс-Бэе гроз боятся, как нигде. Несколько лет назад гроза оборвала здесь электричество и унесла парочку домов-прицепов, расположившихся на вершине холма. Гроза «Элис» – так она называлась. Трое погибших. Вообще странная история: ураганы и грозы с женскими именами уносят больше жизней, чем ураганы-мужчины, просто потому что никто не воспринимает их всерьез. Какой-то ученый в Америке провел исследование и установил такой научный факт: вероятность смерти от урагана «Рианнон» выше, чем вероятность смерти от урагана «Крейг». Девочкам с ранних лет внушают, что следует держаться подальше от подозрительных мужчин. А от женщин вроде меня мальчиков никто не предостерегает.

Гендерные предрассудки в очередной раз играют мне на руку.

Проснулась с мыслью о маме. В тот последний день в хосписе я как никогда близко подошла к тому, что называют внетелесным переживанием. И хотя за восемь лет, миновавших после Прайори-Гарденз, отношения наши сильно испортились, все равно лишиться матери значит частично потерять связь с Землей. Как будто бы раньше меня удерживали на месте надежные веревки – мама и папа. Когда умерла мама, лопнула одна из веревок. Когда умер папа, я почувствовала, что больше меня уже ничто не держит. Ну, если не считать Крейга.

Я вошла в хоспис, зная, что меня там ждет, но все равно была не готова к этому. Через окна общей гостиной я видела других женщин, они сидели в просторных креслах и получали свою химиотерапию. Шелковые платки и бледные желтые лица – ряды увядающих тюльпанов. В маминой палате удушающе пахло лавандой и гелем для рук. Папа промакивал ее сухие губы мокрым ватным комочком. Лицо мамы до того высохло, что казалось, я могу сжать его в кулаке и растереть в пыль.

– Мамочка, а что чувствуешь, когда умираешь?

– Рианнон, уйди.

– Ну расскажи, каково это? Тебе больно?

– Оставь меня в покое.

– Возьми меня с собой.

– Нет. Ты оставайся. И страдай вместе с ними.

Серен сказала, что рак у мамы из-за меня. Сказала, что мой ужасный характер и поведение в школе доставляли маме сплошные огорчения: учителя говорили, что я веду себя безобразно и мне нужно время, чтобы освоиться. Потом я начала врать, воровать и поджигать вещи. Отрезать Серен волосы. Тыкать кухонными ножницами ей в ногу. Папа был единственным, кто меня понимал.

«Ты говоришь об отце как о каком-то божестве, а он никакое не божество, он – психопат. Как и ты».

На месте Серен я бы тоже меня ненавидела. Но все равно я ей позвонила.