Книга Под вересковыми небесами, страница 40 – Ольга Владимировна Маркович

– Почему тебе страшно? – спросил я, поглаживая ее по волосам. Ее макушка мне едва до грудной клетки доходила.

– Страшно, что Розамунд умрет, – ответила Линн.

– Да с чего же ты взяла, что она умрет? – спросил я. – Она сильная и здоровая. Конечно же, она поправится.

– Нет, ты не понимаешь, Гэвин, – ответила Линн и посмотрела на меня.

«Нет, ты не понимаешь» звучит точно так же, как «Просто мы с папой больше не любим друг друга», или «Дело не в тебе, дело во мне», или «Твой рассказ хорош, но в газету Old Lilandton мы его взять не можем». Даже не знаю, что хуже.

– Чего я не понимаю, Линн? – спросил я.

Воронье резко и с шумом слетело с деревьев, так, будто знало что-то, чего не знали мы. Может, должно ливануть или все-таки астероид летит на землю.

– Ничего не понимаешь, Гэвин Мур. – Она скользнула рукой и уперлась в мой причиндал.

Я боялся пошевелиться. Дом с синими ставнями посматривал на нас осуждающе. Два его окна-глаза, прикрытые цветастыми шторами, несколько раз дернулись.

– Миссис Флетчер подглядывает. Ждет, когда мы уйдем, – сказал я, кивая в сторону окон.

Линн посмотрела на них и, подтянув меня к себе за шарф, жарко поцеловала. К губам ее пристали ворсинки шерсти с моего свитера. Мне хотелось отплеваться от них, но я не стал. Вдруг Линн что-то не то подумает. Пришлось проглотить.

– Все, что я делаю, – только ради тебя, малыш. И это чистая правда, что я окончательно в тебя влюбилась. – Она снова начала напевать ту песню. На пустой улице, покинутой даже вороньем. – Что я могу поделать, малыш? Кроме как быть рядом. В тебе есть то, что заставляет меня чувствовать.

– Линн, пожалуйста, только не это. Не говори со мной словами песни. Будь собой. Ладно? – взмолился я.

Она кивнула:

– Пойдем к тебе, Гэвин.

– Пойдем, – ответил я.

И мы пошли, как киношные влюбленные, сжимая ладони, плотно держась за руки. Куртку я так и не застегнул, и то влажное пятно от дыхания Линн в районе солнечного сплетения холодил ветер.

Полумрак быстро опустился на Лиландтон, и скудное освещение улиц погрузило округу в негустой туман. На тонких линиях электропередач редко и вразнобой сидели оставшиеся вороны. Провода походили на нити дорогих бус, что потеряли свои жемчуга.

Мой прадед бежал из царской России в 1917 году. И моя бабушка, его дочь, хранила опустевшие нитки жемчуга, разбирая по одной. Ее мать закладывала жемчужины в ломбард в надежде выкупить. Да так и не выкупила. Мне всегда было жаль тех бус. Руки бабушки тряслись, когда она открывала шкатулки с заговорщическим благоговением, показывая мне содержимое. Те бусы выглядели скорее как хлам, чем как украшение. Потому что ниток там осталось гораздо больше, чем бусин. Понимаете? Одни старые нитки. Но для нее те шкатулки все еще были полны жемчугов.

Мы пришли ко мне. Линн попросила сэндвич. Я пошел на кухню и с ужасом понял, что нет ни сыра, ни буженины. Взял две булочки и несколько салатных листьев.

– Кто же ест сэндвич с одним только салатным листом? – спросила Линн, улыбаясь.

– Не знаю, – пожал плечами я, – ничего другого нет.

– Ладно, давай сюда. А потом кекс с цукатами, на сладкое. Он ведь остался у нас? – добавила она.

– Тебя не будут искать дома? Уже поздно, – спросил я.

– Нет, – ответила Линн сдавленно.

– А мне казалось, все так над тобой трясутся. Тед с Томом меня чуть не кастрировали.