Книга Под вересковыми небесами, страница 97 – Ольга Владимировна Маркович

– Это не понадобится, я тебе другой наряд приготовил, – сказал я, тыча пальцем в надоевший до чертиков одежный чехол. Надо было сразу это сделать.

– Какой наряд? – На лице Кэндис мелькнуло беспокойство.

– Другой, Кэндис, – ответил я.

– Дороти, – поправила она меня.

Я вскинул брови, удивившись ее прозорливости, но тут же понял.

– Мы же условились, что зовете меня Дороти, а не Кэндис, и платите сотку сверху. Это в силе? – Было ясно, что она мысленно уже присвоила надбавку себе, в обход фирмы. Может, обещанная мной банкнота была ей дороже всего остального гонорара, который придется сначала сдать «на кассу», а потом получить свой процент. Я улыбнулся.

Но, к моему большому сожалению, Кэндис Дороти так и не стала. Когда мы перешли в спальню, оборудованную для фотосъемки, и я застыл у штатива в нетерпеливом ожидании, появление Кэндис перед нами в голубом сарафанчике и гольфиках разочаровало. И это мягко сказано. Явление ее можно было сравнить с травести-шоу, когда какой-нибудь здоровенный мужик с бритыми мускулистыми ручищами, нацепив на себя белокурый парик Мэрилин и поставив жирным карандашом мушку на щеке, пытается петь сдавленным басом: «Хэппи берсдей, мистер президент».

Когда Кэндис скинула с себя безразмерную джинсовку со звездами и натянула на две шарообразные груди приготовленное ей платье-сарафан, стало понятно – такая Дороти курам на смех. Фотографировать ее можно было только со спины. И то две торчащие в разные стороны полусферы лезли в кадр со всех ракурсов. С таким же успехом мы могли фотографировать Рут.

После тщетных попыток я расплатился и проводил Кэндис. Дал ей сотку сверху, пусть хоть она сегодня порадуется, раз у нас не вышло.

Кэндис запомнилась мне больше других, потому что была первой. А сколько их было всего, я не вспомню. За сессию я делал один или два удачных кадра, если везло. Но те моменты, когда я оставался в лаборатории и склонялся над корытцем с проявителем, а красный свет раскрашивал каждый предмет в комнате в пурпурный оттенок, можно было назвать волшебством. Коротким мигом магии. Может, потому я и не бросал. И продолжал попытки. Иногда в проявляющемся изображении из-под дрожащего слоя реагента проступало лицо Линн. Изредка с липковатой фотобумаги всего несколько секунд на меня глядели ее глаза. Но потом пошлые черты какой-нибудь Кэндис, Мэри, Синтии или Бри крали ее у меня. Узнавание заканчивалось. Я тащил фотокарточку щипцами из корытца, в надежде, что успею выловить рыбку. Иногда мне удавалось, и те снимки оказывались лучшими. Но чаще они шли в мусорный бак.

Время тянулось, как тянется оно в таких захолустьях, как Лиландтон. Вроде бы много-много дней батрачишь, делаешь что-то, а потом раз – и шесть годков с грядки. И не помнишь, не разделяешь между собой не то чтобы дни – годы. Мне некуда было спешить. Те экземпляры фотокартин, что не отбраковывались, я распечатывал в крупном формате и развешивал в спальне, которая стала местом съемки и одновременно тайным выставочным залом.

А потом к нам переехали дочки Линн. И больше никого искать было не нужно. Я никогда не причинил бы им вреда. Я был бережен! Пока не появилась Джессика. Видит бог, если бы не это, ничего плохого бы не случилось. Видит бог.

Тогда был серый день. Из таких дней, что всегда бывают под конец осени. Весь будто состоящий из мелких брызг, наполняющих собой воздух, как в какой-нибудь прибрежной местности. А я, словно смотритель маяка, все время отсмаркивался. Глотку заполняла мокрота. И дом пропах плесенью. Плесень поселилась в темных углах кладовки, за сложенными на кухне кастрюлями. Плесень расползалась по потолкам, делая те мрачно веснушчатыми. Хотелось, чтобы быстрей выпал снег и начались холода. Казалось, когда дом начнет топиться, уйдет из него вездесущая сырость.