Книга Под вересковыми небесами, страница 99 – Ольга Владимировна Маркович

– Тед, ты чего? – повторила она.

– Ничего, ничего, просто…

– Что?

Встревоженное лицо ее на фоне обоев с золотистыми цветами показалось картинкой, маской. Я подумал, что схожу с ума, потому что в этот момент каждый цветок на обоях принял очертания ее глаз, носа, рта. И мне показалось, что все цветы смотрят на меня ее глазами.

– Просто я испугался, что ты умрешь, – сказал я сдавленно. – Ты показалась такой бледной.

– Я не умру, – ответила Линн и улыбнулась, вглядываясь в меня, как некормленое животное. Так обычно смотрит она на Дэймона.

Мне захотелось ее поцеловать. Такую, как есть, с этими дурацкими обесцвеченными волосами, бледностью, худобой. Что за проклятье эта Линн! Чума на оба наших дома.

– Почем тебе знать, что ты не умрешь? – буркнул я.

– Я младше тебя, придурок! – Она ущипнула меня за бок. – Ничто не заставит меня покинуть этот свет раньше, – нахмурила она брови, дурачась.

– Даже если твой обожаемый Дэймон взял бы и помер? – пошутил я, но лицо ее неприятно переменилось. Оттого еще неприятно, что я заметил, как попал этим замечанием в точку, и мне опять стало тошно. Еще хуже, чем от ее преданного собачьего взгляда, которым она таращилась на дверь и на вересковую даль. Нет, это не любовь. Это болезнь. И у меня, и у нее. Может, мы, Палмеры, вообще не умеем любить здоровой любовью?

А теперь Линн лежит в земле, а тогда щипала меня за бок. И он лежит с ней. Даже там он не оставляет ее в покое. Или это она не оставляет его. «И умерли они в один день». И я ведь все угадал тогда. И про смерть, и про любовь. А день, тогда, когда появилась Джессика, был в точности как тот, когда я видел Линн живой в последний раз. В тот пасмурный день, в кресле, когда она куталась в плед с бахромой, а цветы на обоях обрели ее лица и таращились на меня. Как теперь таращится Джессика. Она сводит меня с ума, потому что больше походит на Линн, чем Линн походила на саму себя в последнее время. Она будто и есть Линн, слетевшая с катушек и вернувшаяся из преисподней за мной. Будто я вызвал ее каким-то кровавым ритуалом, как демоническую сущность. И она пришла по мою душу. И это не шутка. Потому что тогда, когда мы с Линн впервые поняли про то, что между нами, ей было столько же. Столько же, сколько сейчас Лауре. И я думаю, она преследует меня, чтобы наказать.

В тот день мы с Томом делали серию фотографий. Мы сами стали участвовать в съемках после того, как я нашел старые маски в шкафу. И некоторые, особенно любимые, фотографии я превратил в маленький набор «подарочных открыток». Которые дарил самому себе, Тому и надеялся, что когда-нибудь их сможет оценить Лаура. Потому я уложил ее экземпляр набора в отделение розовой шкатулки с Глиндой, но запер на ключ. В надежде, что когда она вырастет, то поймет меня. А в самых смелых мечтах картины мои появились бы и в музеях, и на выставках. Конечно, не сейчас, сейчас общество к такому не готово. И в тот день мне удалось отснять венец своего творения. Сцену с сеном, Трусливым Львом и Страшилой.

Лаура кротко лежала на золотистом стоге в центре комнаты. Голубое платьице и косички. И, господи, как Кэндис могла бы сравниться этим совершенством. С этой беззащитностью.

Том с самого утра был на взводе. Хотел отменить все, как чувствовал.

Она поднялась со своего места в самый разгар съемки. Просто встала. Точнее, села, там, на стоге сена, будто ведьма, готовая к инквизиционному костру. Фотоаппарат продолжал щелчки, выставленный на авторежим, открывая и закрывая затвор. И вспышки заливали комнату ярким светом и тут же гасли и снова сверкали. А девочка сидела на соломе и смотрела на стену. На ту стену, на которой висели фотографии. Парочка удачных снимков Кэндис со спины вполоборота, глаза какой-нибудь Мэри, плечо Синтии, ступни Бри. С тех времен, когда я собирал Линн, как пазл. Но больше всего там было фотографий самой Лауры. Целостных фотографий. Не фрагментов. Таких фотографий, которых детям лучше бы не видеть. Она встала, одернула платьице и подошла к стене ближе и долго рассматривала изображения.