Книга Под вересковыми небесами, страница 98 – Ольга Владимировна Маркович

Девочки стали просить горячего шоколада перед сном. Все, кроме Карин. Та почему-то боялась его и нас с Томом. Чего уж ей бояться?! Карин – копия своего папаши. Хотя нет, вру, было в ней немного и от Линн. В грации, что сквозила в движениях и позах. Но если в Карин она только сквозила, в Лауре я не мог перестать видеть ее мать. Даже больше, чем в самой Линн, последнее время. В те короткие моменты, когда мы говорили, Линн утверждала, что счастлива. Но я знал – это неправда. Последний раз, когда Уайты были у нас перед тем, что случилось, Дэймон уехал в центр Лиландтона по делам. Сорвался с места как ужаленный. Рут уложила девочек на дневной сон, и, хотя было лето, день был в точности как сейчас. Серый и мокрый. Линн сидела в кресле в холле, подобрав под себя ноги. Она все смотрела в окно, во двор, на вересковое поле. Минут двадцать, как за дверь вышел ее муженек, и она преданной собачонкой, которую хозяин привязал у входа в супермаркет, все глядела ему вслед, вытягивая голову, будто это поможет. Будто если хозяин увидит, как его покорно ждут, то быстрее вернется.

Мне стало противно. Но я, наверное, выглядел так же преданно. Глядел на нее неотрывно, как она на ту дверь, за которую вышел ее Ромео. Столько лет прошло, а они оба, Дэймон и Линн, как сущие влюбленные детишки с постановки Потчепе. Только старше. Она зачем-то выкрасила волосы в пепельный блонд, почти как у Розамунд Флетчер. И цвет этот, надо сказать, шел к ее фиалковым глазам, но вместе с тем крал у меня «мою» Линн. Крал воспоминания. Может, для того она это и сделала. Зачем-то подменяя себя перед всеми нами. Никто не узнавал ее теперь, кроме Дэймона, который всегда любил ее плотский образ, а не саму суть. Не знал он ее звериное нутро. Ее полуволчью натуру. Откуда бы ему знать, когда она привязана к нему, как собачонка у супермаркета. В этом, надо думать, и есть проблема. Как волки, превратившиеся в домашних питомцев, продавшиеся людям за еду, за ласку, так и Линн стала выдрессированной и покорной.

Линн заправила светлую прядь за ухо и шмыгнула носом. Поежилась в кресле. Ноги ее, сложенные калачиком в теплых носках, казались совсем детскими, но она сучила ими так, будто мерзла, и терла друг о дружку, и мне хотелось припасть к ним, взять в свои ладони и согреть. Хотелось подышать на них горячим дыханием, и Линн, заметив, что я стою за ней, обернулась.

– Тед, ты чего тут? – спросила она и потянула к себе край пледа, что висел на спинке кресла.

Бахрома дрожала и поглаживала все, до чего дотрагивалась, будто множество суетливых ладошек. И когда Линн дернула плед, пальчики его заходили, затрепетали и стали касаться ее тут и там, и мне опять стало тошно. Тошно от того, что сам я хотел прикоснуться к ней, а теперь даже старый шерстяной плед лапает ее без спроса. Я видел, до чего полон отчаяния, и все стоял и смотрел на ее бледное лицо. И лицо это мне тоже хотелось согреть, так же, как ступни ног. Щеки ее казались чересчур бледными, и на миг я представил ее неживой из-за болезненности, что была ей несвойственна, и худобы. И, наверное, выражение моего лица стало каким-то страдающим, жалким, потому что она подскочила с кресла и обняла меня. А плед, что Линн накинула на плечи, его маленькие кисточки, похожие на пальчики, стали бегать и по мне тоже и касаться меня, будто обоих нас успокаивал в нашем горе целый хор маленьких ангелов. Боже мой, что я несу.