Книга Город, который нас не помнит, страница 36 – Люсия Веденская, Катя Рут

— Я могу отказаться от ужина, но не от горячей воды, — заметил Лукас с сухой усмешкой. — Хорошо, потолок — тысяча. Если перейдет — думаем. Согласна?

Эмми кивнула. Сердце у нее билось странно быстро, будто дневник уже знал, кто за ним пришел.

— Шестьсот, — неожиданно прозвучало из зала.

— Шестьсот пятьдесят, — вторил кто-то ближе к сцене.

— Семьсот, — отчеканила Эмми, подняв табличку с таким видом, будто делала это каждый день.

Щелчок. Небольшая пауза. Затем:

— Восемьсот.

Мужчина, произнесший это, сидел у дальней стены, почти в тени. Темный костюм, узкое лицо, волосы зачесаны назад, губы сжаты в одну линию. Он не выглядел азартным — скорее утомленным, будто делал это по обязанности.Взгляд его был рассеянным, как у человека, который в этой комнате телом, но не разумом.

— Восемьсот пятьдесят, — проговорил Лукас, уже без усмешки.

Мужчина не отреагировал сразу. Потом, чуть помедлив, поднял палец.

— Девятьсот.

— Девятьсот пятьдесят, — бросила Эмми. В ней что-то стронулось: смесь страха, упрямства и странной, непрошенной ревности. Это был ее лот. Ее след. Ее дневник, даже если он никогда ей не принадлежал.

Пауза.

Мужчина снова поднял палец.

— Тысяча.

В зале чуть зашумели. Уже не мелочь, особенно для не самого громкого лота.

Эмми и Лукас переглянулись.

— Ну? — спросил он одними губами.

— Тысяча пятьдесят, — выдохнула она и почувствовала, как ладони увлажнились. Это была грань, которую они не планировали переступать.

Мужчина, казалось, услышал это. Он повернулся в их сторону — впервые — и задержал на Эмми взгляд. Ни удивления, ни раздражения — только меланхолия, как у скрипача, играющего в пустом зале.

Потом он чуть качнул головой и убрал руку.

— Тысяча пятьдесят. Раз. Два. Продано.

Зал выдохнул. Эмми едва не выронила табличку.

— Он сдался, — сказал Лукас, и в голосе у него прозвучало нечто, похожее на настороженность. — И мне это совсем не нравится.

Эмми смотрела, как мужчина встает, поправляет лацкан пальто и, не глядя на сцену, уходит из зала. Будто он и не за этим пришел. Или не ради победы.

— Может, он просто не хотел платить больше, — прошептала она. Но сама в это не верила.

Потому что в том взгляде, который он бросил ей — тихом, туманном, без эмоций — было что-то похожее на... прощание.

До конца аукциона оставалось еще пятнадцать лотов, но Эмми не слышала ни одного слова. Они с Лукасом больше не участвовали в торгах — просто сидели, как студенты, досматривающие скучную лекцию ради зачета, но с чем-то важным уже в рюкзаке. Только теперь этот «рюкзак» — кожаный дневник, аккуратно завернутый в светлую хлопковую ткань, как новорожденный.

Когда наконец раздались завершающие аплодисменты, Эмми почти подскочила с места. Они спустились вниз, быстро расплатились — тысяча пятьдесят долларов, не копейкой меньше, — расписались в какой-то форме и получили сверток. Дневник лежал внутри, прохладный, плотный, с потрескавшейся обложкой цвета мокрой земли. Его запах — смесь пыли, клея и чьей-тодавней жизни — будто ударил в грудь.

— Даже не верится, что он у нас, — выдохнула Эмми, бережно пряча сверток в сумку. Казалось, он греет ей бок, будто живой.

— Теперь главное — добраться домой, — пробормотал Лукас, — пока ты не начала его читать прямо на тротуаре.

Они забрали с гардероба пальто, вышли на улицу. Декабрьский вечер уже сгустился, и улица перед зданием аукциона тонула в мягком электрическом свете. Где-то гудел автобус, мимо прошла женщина в красном пальто, неся пакет с рождественскими украшениями. Все казалось обычным — слишком обычным.