Книга Пробуждение Оракула, страница 109 – Катерина Пламенная

--

Через две недели, когда основные следственные действия были завершены и печать с их квартиры сняли, им разрешили вернуться домой. Возвращение было странным и горьким, похожим на вскрытие старой, незажившей раны.

Они стояли на пороге. Дверь, которую когда-то взламывали люди Орлова, теперь была новая, но от этого не становилось легче. Воздух в прихожей был спертым и чужим, пах пылью и остывшей жизнью. Все вещи были на своих местах, но ничто не стояло так, как они привыкли. Следы грубого обыска виднелись повсюду — сдвинутая мебель, вскрытый сейф в кабинете Максима, пустые полки, где когда-то лежали их семейные альбомы (их, видимо, забрали как «вещдоки»).

Егорка, войдя в свою комнату, замер на пороге. Его игрушки лежали в беспорядке, любимый плюшевый медведь валялся на полу. Мальчик расплакался, вырвался из рук Анны и забился в самый темный угол большого платяного шкафа, отказываясь выходить.

— Я боюсь, мама! Я не хочу тут! — рыдал он, его маленькое тело содрогалось от спазмов.

Анна опустилась на пол рядом со шкафом и, не пытаясь его вытащить, просто начала тихо говорить. Говорить о том, что плохие люди ушли и больше не вернутся. Что папа их всех победил. Что они снова дома. Она просидела так почти час, пока рыдания не стихли и уставший от страха и слез Егорка не уснул прямо на полу, среди висящей одежды.

Максим стоял в дверях в детскую, и на его лице было написано такое глухое, безысходное отчаяние и чувствовины, что Анне захотелось подойти и обнять его, чтобы утешить. Но она не могла. Слишком многое стояло между ними — не только его ложь, но и ее собственная боль, ее страх, ее неспособность забыть образ «Вулкана», который методично разрушал ее жизнь.

Их совместная жизнь в этих четырех стенах, которые были свидетелями и их безоблачного счастья, и самой чудовищной лжи, стала новым, молчаливым испытанием. Они ходили по квартире, как призраки, двигаясь по разным, не пересекающимся орбитам. Они научились слышать шаги друг друга и подстраиваться, чтобы избежать встречи в коридоре. Ночью Анна спала с Егоркой в детской, укладываясь рядом с ним на узкой кровати, а Максим — в гостиной на жестком диване, уставившись в потолок.

Их общение свелось к обмену короткими, необходимыми фразами, как у двух соседей по коммуналке:

«Завтра в восемь заберу Егорку из садика».

«Счет за электричество пришел».

«В холодильнике кончилось молоко».

Эта ледяная стена недоверия была, возможно, тяжелее, чем прямой конфликт. Конфликт — это жар, огонь, который можно потушить. А это была вечная мерзлота, медленно проникающая в самое нутро.

Перелом наступил спустя неделю такого сосуществования. Анна не выдержала. Ее нервы, и без того натянутые как струны, готовы были лопнуть от этой тишины, от этого хождения по кругу. Егорка наконец-то начал по ночам оставаться в своей кровати один, и Анна вернулась в свою спальню. Но спать она не могла. Она лежала и слушала, как в гостиной ворочается Максим.

Она встала, накинула халат и вышла. Он сидел на диване, уставившись в выключенный телевизор, его лицо в свете уличных фонарей выглядело изможденным и постаревшим.

— Мы не можем так продолжать, Макс, — сказала она, и ее голос прозвучал хрипло от невысказанных слов.

Он вздрогнул, словно его ударили током, и медленно повернул к ней голову.