Книга Пробуждение Оракула, страница 68 – Катерина Пламенная

— Он тебе все рассказал? — наконец спросил Максим. Его голос был тихим, но в каждой ноте слышалась закаленная сталь.

И тут в Анне что-то прорвалось. Все ее страхи, вся накопленная за месяцы боль, вся ярость от осознания собственного унижения вырвались наружу, сметая осторожность и расчет. — Что именно, Максим? — ее голос зазвенел, сорвавшись на высокую, истеричную ноту. — Что я — объект «Сирена»? Что ты — агент «Вулкан»? Что мой сын, наш сын — всего лишь рычаг давления? Что ты все это время лгал мне? Притворялся, что любишь меня? Что наша семья, наш брак, наша общая жизнь — это просто... задание? Операция? Отчет для твоего драгоценного начальства?

Она кричала, и слезы, наконец, хлынули по ее лицу, горячие и соленые. Она не могла больше сдерживаться. Маска была сорвана, игра в добрую жену закончена.

Он стоял, не двигаясь, как скала, и слушал. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, казалось, шевельнулась какая-то тень. Когда она закончила, тяжело дыша ивытирая ладонью слезы, он медленно, не спеша подошел к ней.

— Да, — сказал он просто, без оправданий и уверток. — Все это правда. Вначале все так и было.

— «Вначале»? — она фыркнула сквозь слезы, и ее смех прозвучал горько и неуместно. — А что изменилось, Максим? Когда именно твоя ложь, твоя великая миссия, превратилась в правду? Укажи мне дату! Когда мы поженились? Когда ты впервые сказал мне «люблю» и в отчете написал «эмоциональная привязка объекта укреплена»? Когда у нас родился сын? Или может, прямо сейчас, когда ты смотришь на меня и видишь не «Сирену», не «объект», а женщину, которую ты предал и которую теперь пытаешься удержать в клетке из страха и лжи?

Он схватил ее за плечи. Его пальцы, сильные и цепкие, впились в ее кожу с такой силой, что она вскрикнула от боли. — Ты ничего не понимаешь, Анна! — его голос сорвался, и в нем впервые зазвучали неподдельные, дикие эмоции — ярость, страх и отчаяние. — Я не могу просто так выйти из игры! Взять и сказать «все, я ухожу»! Орлов... он не прощает слабости. Он не прощает предательства. Если я дам тебе уйти, если я перестану контролировать ситуацию, если он заподозрит, что я вышел из-под контроля, он уничтожит нас обоих! И Егора заберет! Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы наш сын рос в казенном учреждении, а мы с тобой сгнили бы в каких-нибудь бетонных камерах? Ты этого хочешь?

— А что ты предлагаешь? — вырвалось у нее, и она попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Продолжать жить в этой пыточной камере, притворяясь счастливой семьей? Целовать тебя, зная, что каждое мое слово, каждый вздох — это потенциальный отчет для твоего начальства? Смотреть, как растет мой сын, и знать, что он — заложник, пешка в этой грязной игре? Это твой идеал семьи, Максим? Тюрьма с обоюдным наблюдением?

— Я защищаю тебя! — его голос грохнул, как удар грома, заставляя ее вздрогнуть. — Я единственный, кто стоит между тобой и полным, тотальным уничтожением! Да, это ложь! Да, это дерьмо! Но это единственный способ сохранить тебя в живых, сохранить видимость нормальности для Егора! Ты думаешь, у меня есть выбор? Ты думаешь, я не мечтал все рассказать тебе, все бросить и уехать куда глаза глядят?

— Выбор есть всегда! — крикнула она ему в лицо, наконец вырвавшись из его хватки и отступив на шаг. — Ты мог сказатьмне правду тогда, в самом начале! Ты мог довериться мне, а не строить из себя идеального мужа! Но ты выбрал ложь. Ты построил эту... эту прекрасную, уютную видимость семьи, чтобы держать меня в клетке! И знаешь что? Мне жаль тебя, Максим. Искренне жаль. Потому что ты в своей клетке тоже. Только твоя клетка — это твоя верность системе, твой долг, твоя присяга этой машине, которая использует тебя так же, как и меня! Ты такой же раб, как и я!