Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 19 – Наташа Фаолини

Мужчина берет у кого-то за собой стопку картонных картинок. На них изображены разные предметы, от домов и зверей, до неба и звезд. Даже Солнце есть, о котором вообще-то иным должно быть хорошо известно, потому что они прилетели из космоса.

— Вы действительно считаете, — я растягиваю слова, — что тому пришельцу три года?

Достаю из стопки изображение зайца — это просто страница, вырванная из детской книжки. Что-то теперь мне не кажется все это таким уж серьезным.

— Будешь делать, как велено, — грубым тоном отрезает пожилой вояка и к картинкам протягивает мне несколько чистых бумажек для заметок.

Будто я педагог, а не пленная, которую бросают к другому чрезвычайно опасному заключенному.

— Вперед, —слышу приказ.

Военные открывают двери и через десять секунд я снова стою в камере пришельца, прижимая к груди стопку бесполезной макулатуры.

Как только створка за спиной закрывается, я выдыхаю даже немного облегченно.

— Да засуньте вы своего зайчика… — бормочу.

Тяжело вздохнув, сажусь на свое прежнее место у стены. Иной вообще не изменился. Ни его одежда, ни цепи. И я по прежнему его не понимаю.

Правда, теперь я приглядываюсь и замечаю еще кое-что — он дышит. Его грудная клетка чуть двигается, как у человека при дыхании.

Я не знаю, день сейчас или ночь, но что-то мне подсказывает, что, как и в прошлый раз, сейчас он тоже не спит.

— Знаю-знаю, ты очень сильно меня ждал, — говорю ему, все равно ж ни черта не понимает, — эти дураки снаружи хотят, чтобы я показывала тебе картинки, но раз уж у них здесь нет камер, а сами они ужас как боятся сюда заходить, то пошли они в задницу, правда?

Мне кажется, что из его шлема доносится какой-то звук, похожий на смешок, но такое вряд ли возможно, скорее мою фантазию подпитывает ветер из вентиляции.

— Вот и отлично, — говорю я и беру чистый лист бумаги вместе с карандашом, принимаюсь рисовать, но только спустя минут пять понимаю, что рисую то, что вижу — иного в цепях. — Знаешь, почему я здесь?

Он молчит, но, клянусь, выгибает шею, чтобы полностью, как только может, повернуться в мою сторону. Цепь сжимается на его напряженной шее и некоторое время я смотрю на нее — на шею. Пытаюсь представить какого она цвета под этой черной тканью.

— Потому что меня им не жалко, — говорю, воткнув грифель карандаша в бумагу, — я уверена, они считают, что в конечном счете ты убьешь меня. Я и сама так думаю.

Я говорю и смотрю прямо на него, не скрываясь, хоть и немного страшно, что он воплотит мысли в жизнь прямо сейчас.

Но происходит кое-что удивительное.

Я слышу тихое, как дуновение ветра, слово.

— Нет.

Я застываю, сжав карандаш в пальцах с такой силой, что скоро точно должно что-то треснуть: грифель или мои кости.

После того я сижу еще пару минут в полнейшей тишине, пытаясь понять, как-то уложить в голове произошедшее.

Пришелец заговорил. Сказал одно слово, но оно было человеческим. На моем языке.

— Что? — спрашиваю шепотом, будто боясь, что снаружи меня могут услышать военные. До этого я говорила с ним с насмешкой, не ожидая услышать ответа, и было не страшно, что те люди подумают, будто я разговариваю с пленным.

Но теперь… что это все-таки было?

Не может же быть такого, что я сделала это, то, о чем меня просил Гидеон Эдвардс — заставила пришельца контактировать со мной.