Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 80 – Наташа Фаолини

Он кидает быстрый взглядв сторону Каэля, в сторону Тэрина — их фигуры чуть позади, чёткие, словно статуи на фоне тёмных стен. Димитрий дрожит. Его плечи ссутуливаются, как будто он вот-вот рухнет, и всё же я вижу решимость, появляющуюся в его глазах.

— Прости, — повторяет он в третий раз, надорвано. — Лучше я уйду, чем стану причиной вашей гибели. Всё, что я умел, — это держаться за тебя. А теперь… я должен исчезнуть.

Я тянусь к нему, едва дотрагиваюсь до его пальцев, чтобы остановить, удержать хоть на мгновение. Но он уже отстраняется, жёстко, будто отсекая надежду на возвращение. Он не злится, а истощён. Он выдохся. И я понимаю, что мои слёзы — не то, что изменит его решение.

— Не делай этого, — хриплю я в последний раз. — Я всё равно не смогу забыть, кем мы были…

Димитрий закрывает глаза, сжимает губы, и я вижу — в его зрачках тоже есть влага, которой он не позволит пролиться. Он застывает на миг, потом обходит меня стороной, оставляя за собой лишь шумное, хриплое дыхание.

Он уходит в туннель. Спина напряжена, шаги тяжёлые, но уверенные. И когда он исчезает за поворотом, я опускаюсь на колени, чувствуя, как остатки воздуха вырываются из груди вместе с невысказанными молитвами, проклятиями, сожалениями.

Я поднимаю взгляд на Каэля, на Тэрина. Они смотрят на меня по-разному, но оба — в молчании, которое тяжелеет вокруг, как свинцовый купол.

Я знаю, что часть своей прошлой жизни. Но теряя это, я вдруг понимаю — моя человечность не умерла. Она пульсирует в каждой слезе, в каждой вспышке чувств, в каждом шепоте имени Димитрия, который несмотря ни на что бы мне другом.

И предал меня.

И все-таки я всё ещё могу чувствовать до боли, до истерзанного дыхания.

И в этом, как ни странно, кроется спасение для меня. Моя человечность жива, даже если всё остальное рушится — я остаюсь человеком, которым, может, гордились бы мои покойные родители. Как же я на это надеюсь…

Мы остаёмся в этом обвалившемся коридоре на несколько тягучих мгновений, которые кажется, распластались на целую вечность.

Я стою на коленях, тяжело дышу, и слышу, как откликаются только собственные рыдания, гулко отдаваясь в туннеле.

Где-то за поворотом уходит Димитрий — тот, кого я называла другом, кто спасал меня и кого я пыталась спасти. Этот уход кажется надрывным, как будто из меня вырываюточередную ниточку памяти о человеческом прошлом.

Сквозь пелену слёз я поднимаю взгляд: Каэль и Тэрин остаются поодаль, не говоря ни слова. Они не умеют утешать плачущих женщин, да и я бы не приняла жалость к себе, даже когда была еще обычным человеком, я ненавидела жалость.

В каждом их движении и взгляде — слишком много сдержанной силы, но если в Каэле по отношению ко мне чувствуется явная тревога, даже попытка сострадания, то Тэрин замирает, словно отстранённый от всего.

Я не могу определить, что он чувствует, но ощущаю холод, исходящий от него, как от осколка льда.

Но я все равно чувствую его взгляд из-под шлема. Он неизменно обращен на меня, и это выдает чувства Тэрина больше, чем ему бы, наверное, хотелось…

Он все еще чувствует эмоции. И я все еще его волную.

Я встаю, опираясь на дрожащие руки, вытираю слёзы тыльной стороной ладони.

В груди по-прежнему бьётся гулкая пустота, которая приходит, когда теряешь ту самую ниточку, связывавшую с прошлой жизнью.