Книга Последняя граница, страница 76 – Алистер Маклин

Рейнольдс не обманывал себя. Даже с самой лучшей помощью в мире – а с Янчи и Графом именно так и было – шансы на конечный успех все равно очень невелики. Предупрежден – значит вооружен, а коммунисты – с глубокой досадой, которую еще долго будет переживать, он вспомнил о магнитофоне – получили прекрасное предупреждение. Они могут перекрыть все дороги, остановить все движение в Будапеште и из него. Они могут упрятать профессора в неприступную тюрьму где-нибудь в глуши или в лагерь, а могут даже отправить его обратно в Россию. И, помимо прочего, остается краеугольный камень всей этой гипотетической конструкции, главный вопрос: что случилось с юным Брайаном Дженнингсом в Щецине. Балтийский порт, мрачно думал Рейнольдс, будут прочесывать в этот день, как редко когда прочесывали раньше, и достаточно будет малейшего просчета двух агентов, отвечающих за безопасность юноши, достаточно будет им чуть ослабить бдительность, и все будет потеряно, а им ведь неоткуда узнать, что объявлена тревога и сотни агентов польского Управления безопасности будут обыскивать каждую дыру в городе, каждый закоулок. Было досадно, невыносимо лежать вот так и беспомощно ждать, когда за тысячу миль отсюда стянется сеть.

Огонь, пылавший в спине, постепенно утих, острая, колющая боль совсем прекратилась. Чего нельзя было сказать о звуках, похожих на удары кнута, доносившихся из-за окна: с каждой минутой звуки делались всё чаще и отчетливее. Настал момент, когда Рейнольдс больше не мог сдерживать любопытство, к тому же срочно нужно было помыться – по приезде ночью он, обессилев, просто рухнул в постель и мгновенно уснул. Со всей осторожностью он медленно перенес ноги через край раскладушки, сел, натянул брюки от своего серого костюма – теперь гораздо менее безупречного, чем когда он три дня назад покидал Лондон, – с опаской и усилием поднялся на ноги и, ковыляя, подошел к крошечному окошку над умывальником.

Глазам Рейнольдса предстало удивительное зрелище – вернее, поразительной была его центральная фигура. Человек, которого он увидел из окна, – какой-то незнакомый юнец – имел такой вид, словно сошел прямо со сцены, где играли какую-нибудь руританскую[8]музыкальную комедию: его бархатная шляпа с пышными перьями, длинный, ниспадающий свободными складками плащ из желтого полотна и великолепно расшитые высокие сапоги со сверкающими серебряными шпорами – все это резко выделялось на ослепительно-белом снегу, подчеркивающем красочность его образа, явившегося в этой унылой, серой коммунистической стране, – красочность и фантастичность.

Его времяпрепровождение было не менее своеобразным, чем внешность. В затянутой перчаткой руке юноша держал серую роговую рукоять длинного, тонкого кнута. Он непринужденно и легко взмахнул запястьем, и лежавшая на снегу в пятнадцати футах от него пробка отскочила на десять футов в сторону. Со следующим взмахом она вернулась ровно на прежнее место. Это повторилось раз десять, но Рейнольдс ни единожды не увидел, чтобы кнут коснулся пробки или лег рядом с ней – удары были такими быстрыми, что за ними невозможно было уследить. Юноша действовал кнутом невероятно точно и был сосредоточен на все сто процентов.

Рейнольдс тоже с головой ушел в это зрелище и так увлекся, что не услышал, как дверь за его спиной тихо отворилась. Но, услышав испуганное «Ой!», он отвернулся от окна, и от резкого движения его лицо исказилось: спину, будто ножом, пронзила острая боль.