Книга Смерть в летнюю ночь, страница 100 – Кристина Додд

Да, дорогой читатель, ты прав. Это была не самая лучшая минута в моей жизни.

Папа закашлялся и озадаченно почесал бороду.

– Раз уж я уже на ногах, то могу, пожалуй, дать Рози урок фехтования. Пусть знает, как защитить себя в случае нападения.

Сощурив глаза, мама повернулась к нему.

Он тоже посмотрел ей прямо в глаза.

Какое‐то время оба молчали.

– Прекрасная мысль, – сказала, наконец, мама таким тоном, будто сама давно хотела предложить то же самое. – Только шпаги возьми детские, хорошо?

Черт возьми. Откуда эта женщина знает все про всех?

– Сердце мое, – откликнулся папа, – ведь у Рози есть собственное оружие.

– Да что ты? – сквозь зубы проворчала мама.

– Кинжалы… но я их ей не дарил! – торопливо добавил он.

Мама посмотрела на меня.

– И кто же их ей подарил?

– Нянька, Лисандр и князь Эскал, – как можно скорее ответила я, чтобы снять с себя вину.

– Когда увижусь с ними, обязательно поблагодарю, – процедила мама.

Она обнажила свои крепкие белые зубы, хотя этот ее оскал был мало похож на улыбку. Моя мать, синьора Джульетта Монтекки, когда хотела, тоже умела наводить на людей страх.

– Рози, платье на тебе домашнее и вполне подойдет для подобных занятий, только подоткни его повыше. А вам, сударь, – обратилась она к мужу, – следует одеться как пристало мужчине. Дети, доедайте свой завтрак, и мы пойдем в ваше тайное место для тренировокв живой изгороди и посмотрим, как папа и Рози будут орудовать клинками.

– Я буду аккуратен, ни один удар стального клинка ее не коснется, – заявил папа.

– Смотри у меня, – в голосе мамы прозвучала ответная сталь.

Я уже упоминала, что мой отец, синьор Ромео Монтекки, известен в наших северных городах – Вероне, Венеции, Падуе и Флоренции – как лучший фехтовальщик. Но мало кто знает, что он обожает детей и с удовольствием обучает их своему искусству. Учиться у моего отца – значит без устали хохотать, наблюдать, как он намеренно выставляет себя дураком, чтобы смягчить остроту обиды от поражения. Но так он действует с другими детьми; для меня же тренироваться с отцом – это получать бесконечные выговоры за медлительность и неуклюжесть, а потом еще и за неумение держать себя в руках.

В этот раз я совершила ошибку по невнимательности – возможно, еще не отошла от недавней истерики по поводу князя – и, не сумев отразить очередной папин выпад, психанула и бросила оба своих кинжала на землю. В этот момент папа, не задумываясь, со всей силы рубанул тупым клинком, оставив у меня на плече и груди красную полосу. От боли в глазах выступили слезы, а папа вдобавок меня еще и отругал, приказав впредь никогда больше не бросать оружие. От этого короткого боя у меня остался след как на теле, так и в душе.

Стерев слезы боли, я обратила внимание, что вокруг царит тишина. Мама и брат с сестрами сидели на скамейках, расставленных вдоль живой изгороди, не говоря ни слова. То ли им было стыдно за меня, то ли они удивлялись моей глупости или жестокости папиного удара.

Я повернула голову в другую сторону. Садовник тоже молча наблюдал за происходящим, и в его глазах я прочла надежду, что я сама рассказала папе о подпиленной ветке и о том, как ее использовали незваные гости. Я вздохнула.

– Ну что, продолжим? – Подняв с земли свои кинжалы, я снова повернулась к папе.