Книга Охота на волков, страница 166 – Валерий Поволяев

Впрочем, до этого часа тоже можно пострелять, но все утки, которые налетят на него, будут случайные, шальные… А всякая шальная утка мгновенно приходит в себя и шлепается в воду, поскольку хорошо знает: на лимане, особенно в плавнях, всегда можно наткнуться на охотника.

Бобылев зевнул, с хрустом потянулся, ощущая в костях, в мышцах сладкую ноющую тяжесть, словно бы после трудного долгого дня он наконец-то добрался до постели, – ощущениие было такое же, – зевнул еще раз и закрыл глаза.

Он провалился всего лишь в легкую одурь, не в сон, – именно в одурь, в забытье, наполненное тревожным туманом, – как неожиданно увидел отца, смотревшего на него пристально, с сожалением и какой-то скрытой нежностью, через несколько мгновений Бобылев почувствовал себя ребенком, его словно бы унесло в безрадостное полуголодное прошлое, в пору унижений и уличных драк, в которых Юрку Бобылева часто били – эти драки и выработали у него жестокость, – заскулил по-щенячьи тонко, протянул руки к отцу.

Отец сделал навстречу ему два или три маленьких шажка и остановился. Губы его беззвучно шевельнулись, глаза сделались еще более сожалеющими, он что-то сказал, но Бобылев не расслышал слов, и отец исчез так же неожиданно, как и появился, растаял в дымке полусна-полуяви.

Бобылев проснулся, ощутил злость, возникшую у него внутри, пробормотал:

– С-сука!

Некоторое время лежал не двигаясь, слушая, как в ушах звонкими толчками колотится кровь, да что-то тонко, настырно посвистывает.

Потом свист исчез, Бобылев услышал, как недалеко зашумели камыши, раздалось приглушенное гусиное бормотание, и сухие звонкие стебли раздвинулись под грузным, свалившимся с ближайшего облака телом.

«Неплохой дядя прилетел с визитом, – отметил Бобылев, – гусак килограммов на девять, наверняка работает вожаком в какой-нибудь стае, гусынь топчет и горя не знает». Внутри у него словно бы огонь какой зажегся, он потянулся к ружью, но в следующий миг остановил себя: гуся этого ему не достать.

– Но на выстрел ты все равно нарвешься, – пообещал он гусю хмуро.

Повозил языком во рту. Словно бы счищал с нёба некую горечь, перевернулся на другой бок и сплюнул. Интересно, к чему это ему приблазнился отец? К худу или к добру?

Вряд ли к добру, от отца он вообще видел мало добра, даже в ту пору, когда тот мог делать добро. «Уж не подыхать ли старикан собрался? – мелькнула в голове равнодушная мысль. – А что, давно пора…Он вообще на земле, надо полагать, припозднился, труба-то зовет его давным-давно, дозваться никак не может. Так чего же ты, старый хрыч, мне мерещишься? Ведь только что виделись…» Бобылев не нашел ответа на этот вопрос.

В воздухе снова призывно, мгновенно вызвав дрожь во всех мышцах, прошелестело что-то грузное, стремительное, плотное… Освинцовившее от обильной еды тело шлепнулось в камыши, душа Бобылева отозвалась на это призывное шлепанье стоном. Он вновь дернулся было к ружью и опять остановил себя – нет, это была не его птица. Время охоты наступит через час, не раньше.

А пока надо смотреть во все глаза, все слушать, все засекать, примечать, фиксировать каждую утку, а уж гусей – тем более.

Ожидание на охоте – штука, наверное, более мучительная, чем любое другое ожидание, – запросто может свести человека с ума. У бедного охотника начинают дергаться руки, внутри появляется сладкое нетерпение, еще нечто такое, чему и определения нет, ноги устало дрожат… Еще не успел походить по камышам, а ноги уже дрожат, вот ведь, а?