Книга Все началось с измены, страница 106 – Рина Рофи

Мы стояли в прохладной тени дома, а из сада доносились счастливые, уже свободные от неловкости крики Демида и Алисы. Георгий, принеся напитки, замер рядом, его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Мы с ним обменялись быстрым, полным паники взглядом. Тайна, о которой все молчали, была вытащена на свет случайным детским вопросом, и теперь висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

— Мария, не расстраивайтесь, — прошептал Георгий так тихо, что я едва расслышала.Его глаза были полны искреннего сочувствия. — И… не думайте об этом. Господин… всё уладит.

Но «уладить» уже было нельзя. Вопрос был задан. Не словами, но тем леденящим молчанием, той болью в глазах Демида. Я стояла, обняв себя руками, как будто могла защититься от этой внезапно обрушившейся реальности. В глазах стояли слёзы, но я отчаянно пыталась их сдержать, глядя, как в доме, всего в нескольких метрах, снова звучит смех.

И тогда он подошёл. Маркус. Его шаги были бесшумными, но его присутствие ощущалось физически. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, крепко, почти болезненно, притянул к себе, и на мгновение я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как дрожу. Его рука легла мне на затылок, прижимая ближе.

— Поговорим? — спросил он тихо, прямо над моим ухом.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он взял меня за руку и повёл не в дом, а в глубь сада, к уединённой беседке, увитой ещё не цветущим виноградом. Там было тихо и прохладно. Он усадил меня на деревянную скамью, сам сел рядом, но не отпускал мою руку. Его лицо в полумраке беседки казалось высеченным из мрамора — жёстким и уставшим.

— Начнём с того, сколько мне лет, — сказал он, и его голос звучал странно отстранённо, как будто он диктовал сухую справку. — Пожалуй, это важно. Демиду, как ты знаешь, восемь. Мне — тридцать три.

Я кивнула, сжимая его пальцы, будто они были якорем в этом внезапно бушующем море.

— С его мамой, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, в прошлое, — я познакомился в Англии, в университете. Это была… просто интрижка. Не более. Никаких чувств, никаких планов. — Он сделал паузу, и его челюсть напряглась. — Потом она сообщила, что беременна. Я предложил помощь. Любую, на какую она согласится: если аборт, то деньги, если рожать — помогат и участвовать. Она решила рожать. Отношений между нами не было и быть не могло. Было только… решение помогать и участвовать в жизни ребёнка. Как факт. Как обязанность.

Он говорил монотонно, выверенными фразами, будто отчитывался на совещании, но под этой холодной оболочкой чувствовалась давно загнанная внутрь, невысказанная горечь.

— Но… она умерла. При родах. — Эти слова он выдохнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое — не боль от потери любимой, а тяжёлое, давящее чувство вины и обречённости. —Осложнения. Никто не ожидал.

Он замолчал, и тишина в беседке стала оглушительной. Я сидела, не дыша, чувствуя, как слёзы, которые я пыталась сдержать, наконец прорываются и беззвучно текут по моим щекам. Они были не только за ту женщину, которую я никогда не знала. Они были за маленького мальчика, который никогда не чувствовал материнских объятий. И за этого мужчину рядом, который в двадцать пять лет внезапно стал отцом-одиночкой с новорождённым на руках и грузом смерти на плечах.