Книга Все началось с измены, страница 108 – Рина Рофи

Он замер, в его глазах вспыхнула искра недоумения, смешанная с опасливой надеждой.

— Но…

— Никаких «но», — перебила я. — Это тяжело? Да. Больно? Ещё как. Но это… правда. Твоя правда. Его правда. И теперь — моя. Я не хочу лёгких выходов. Я не хочу уходить, потому что что-то сложно. Я хочу… — я искала слова, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь это были слёзы решимости, — я хочу быть тем человеком, который поможет заполнить ту пустоту. Не заменить, потому что никого нельзя заменить. А… добавить. Добавить сказок на ночь, смеха в саду, помощи с уроками и… и просто вот этого. — Я провела пальцем по его щеке. — Этого тепла. Для вас обоих.

Он смотрел на меня, и его жёсткая, защитная маска начала трескаться. В его глазах по-настоящему заблестели слёзы.

— Ты уверена? — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его уязвимость,все его страхи.

— Я никогда не была так уверена ни в чём в жизни, — ответила я честно. — Мне страшно. Не скрою. Но мне страшнее представить, что я уйду, и в его глазах, в твоихглазах, снова будет эта… отстранённость. Я не позволю этому случиться. Если, конечно, ты сам меня не выгонишь.

Он притянул меня к себе так крепко, что у меня захватило дух. Его лицо уткнулось мне в шею, и я почувствовала, как по моей коже скатываются горячие капли — его слёзы, наконец-то прорвавшие плотину. Мужчины тоже плачут… Не так, как мы… Но плачут.

— Никогда, — прошептал он хрипло прямо в мою кожу. — Никогда. Ты… ты уже часть этого дома. Часть нас.

Наш тихий, полный тяжёлых откровений миг в беседке был внезапно и шумно прерван. По газону к нам неслись Демид и Алиса, как два урагана, запыхавшиеся и сияющие от игры. Увидев нас, Демид притормозил, его улыбка сползла с лица.

— Ой, — сказала Алиса, смущённо останавливаясь. — Маша, ты почему плачешь?

Демид тут же бросился ко мне, его глаза стали огромными и встревоженными. Он увидел моё заплаканное лицо, а потом перевёл взгляд на отца. В его детских глазах вспыхнуло что-то первобытное и защитное. Он шагнул между мной и Маркусом, маленький, но вдруг ставший удивительно грозным.

— Это… это папа обидел? — спросил он, и его голос дрожал не от страха, а от гнева. Он зло посмотрел на отца и даже показал сжатый кулачок. — Ты что, ей что-то плохое сказал?

Картина была одновременно трогательной и невыносимой. Этот мальчик, который сам только что получил душевную рану, тут же бросался защищать меня. Маркус замер, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций: шок от обвинения, боль от несправедливости, и глубокая, горькая нежность к этому маленькому защитнику.

Я быстро вытерла глаза рукавом и потянула Демида к себе, обнимая.

— Демид, нет-нет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Папа не обидел. Вовсе нет. Это… это просто бывает. Иногда люди плачут не потому, что им плохо, а потому что… потому что им очень хорошо. Или потому что они что-то важное поняли. Я просто… расчувствовалась.

Я посмотрела на Маркуса, умоляя глазами помочь. Он тяжело вздохнул, вышел из оцепенения и опустился на корточки перед сыном, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Сын, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я бы никогда не сделал Маше плохо. Никогда. Ты это должен знать. Мы просто… поговорили. О важных вещах. Иногда от таких разговоров наворачиваются слёзы. Как в кино, помнишь?