Книга Все началось с измены, страница 151 – Рина Рофи

Руки. Пальцы, запястья — в синяках от его хватки, от верёвки. Живот — большое жёлто-зелёное пятно, уродливое напоминание о тупых ударах ботинком. Самое страшное — шея. Тёмные, уже побуревшие отпечатки пальцев, как клеймо, как печать того момента, когда мир сузился до нехватки воздуха и безумия в его глазах.

Я сглотнула, глотая комок тошноты и стыда. Быстро, почти судорожно, вытерлась грубым полотенцем — каждое прикосновение к больным местам заставляло вздрагивать. Потом накинула халат, плотно запахнула его, как будто могла спрятать под тканью не только синяки, но и всю ту ночь.

Я вышла из ванной, всё ещё неся на себе весь этот груз, и он тут же был рядом. Маркус. Он не бросился, не сделал резких движений. Он просто подошёл и обнял меня. Крепко, но так осторожно, будто боялся сделать больно. Его руки легли на мою спину, минуя болезненные места, его лицо прижалось к моим ещё влажным от воды волосам.

Он не сказал ни слова. Не сказал «я вижу» или «какой кошмар». Он просто держал. И в этом молчаливом объятии было всё: и боль, которую он чувствовал за меня, и ярость, которую он сдерживал, и обещание, что эти следы когда-нибудь исчезнут. Что они не определяют меня. Не определяют нас.

Я позволила себе обмякнуть в его объятиях, уткнувшись лицом в его грудь. Халат между нами казался ничтожной преградой. Он видел. Конечно, видел. И от этого знания мне стало не стыдно, а… горько. Горько за то, что он должен это видеть. За то, что его память теперь тоже будет хранить эти образы.

— Прости, — прошептал он наконец, и его голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленно.

— За что? — выдохнула я.

— За то, что не уберёг. За то, что эти… следы теперь есть. На тебе.

— Это не твои следы, — сказала я твёрже, чем ожидала. — Это его. А твои… — я не нашла слов и просто прижалась сильнее.

Он вздохнул, и его руки сжали меня чуть крепче, но всё ещё бережно.

— Они сойдут, — сказал он уже другим тоном — твёрдым, почти клиническим. Как будто ставил диагноз и давал прогноз. — Каждый день. Пока не исчезнут совсем. А мы… мы поможем им сойти быстрее. Хорошей едой. Солнцем. Смехом. Всеми силами.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был чистым, без тени брезгливости или жалости. Была только решимость.

— А теперь идём. Демид, наверное, уже устроил допрос Георгию по поводу меню. И солнце на террасе уже ждёт, чтобы начать свою работу.

Он взял меня за руку — осторожно, обходя синяк на запястье — и повёл из комнаты. И я пошла за ним, всё ещё чувствуя тяжесть на коже, но уже не такую невыносимую, потому что его рука в моей была тёплой и живой. А впереди был завтрак, солнце и день, который принадлежал только нам. День, в который эти синие и жёлтые тени уже не имели права врываться без спроса.

Я сидела за столом на террасе. Солнце ласково грело спину, с тарелки поднимался аромат свежеиспечённых круассанов и кофе. Всё было так, как должно быть в идеальное утро выходного дня. Но ощущение было… двойственным. Спокойствие, да. Но тяжёлое, как одеяло после болезни. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом еды. Я чувствовала на себе взгляды.

Георгий, ставя передо мной чашку, на мгновение задержал взгляд. Он увидел. Не просто общую хрупкость, а конкретные детали: синеватые разводы на моих запястьках, выбивающиеся из-под рукавов халата. Особенно — шею. Его всегда безупречно невозмутимое лицо дрогнуло. Он сглотнул, и движение его кадыка было резким, почти болезненным. Он быстро отвел глаза, но в них успел промелькнуть тот же ужас и ярость, что я видела у него на пороге. Казалось, для него эти синяки были не просто отметинами на коже, а оскорблением всему порядку и безопасности, которые он призван был хранить в этом доме.