Книга Рассказы 23. Странные люди, странные места, страница 35 – Володя Злобин, Дарина Стрельченко, Александра Пустовойт, и др.

Затем я раздобыл Никиткину тетрадь. Мальчик обладал настолько прыгающим почерком, будто сейсмодатчик чертил. Частокол какой-то, только посаженных на него не хватало. Особенно Глотову полюбились буквы «и» и «м», чьи острия вздымались над строчками, как зубья пилы. При этом Глотов никогда не ошибался в знаках препинания, как и вообще в синтаксисе, а делал будто бы нарочитые описки, исключительно в глаголах. Писал «пайдем» вместо «пойдем», «атнеси» вместо «отнеси» и тому подобное.

Складывалось ощущение, что Глотов придуривался. Я пытался поговорить с его классной и с ним самим, но на контакт аборигены не шли. Классная поджала губы, а Глотов сыто улыбнулся и промурчал:

– Синий придет.

– Что за Синий? – спросил я, но Глотов уже утек вдоль стеночки.

Под предлогом повышения педагогической грамотности я стал посещать чужие уроки. Конечно, меня интересовал французский в шестом «Б». Если на других уроках Никитке выдавали фломастеры, чтобы он чертил свои глотовские каракули, то французский ему удавался блестяще.

Пока все заикались про papa' и mamа'n, пытаясь хоть немного рассказать о своей семье, Глотов упорно тянул руку. Он даже долбить по ушам перестал. Когда очередь дошла до него, Глотов поднялся и, растягивая громадный рот, с чувством выдал длинную вдохновенную речь, из которой я понял только одно слово: bleu.

После урока я подошел к учителю, и тот, не дожидаясь вопроса, ответил:

– Если вы про Глотова, то я понимаю этот феномен не больше вашего. Его французский безупречен. Даже я так не могу. Он все же ему не родной, видно, что Глотов его учил, но он владеет им почти в совершенстве.

– Почти?

– Иногда Глотов делает пустячные ошибки. С отрицаниями, условными наклонениями. На таком уровне ошибиться в них невозможно, а он… специально, что ли?

– А что он рассказал на уроке? О своей семье?

– Если бы, – вздохнул учитель. – Никита редко выполняет мои задания. Понимаю, они ему кажутся скучными. Он рассказал… как бы это объяснить… одну легенду. В общем, про французов. О том, как они спешили к Березине. Подводы – представьте себе, он знает слово chariot! – забиты ранеными и обмороженными. Повсюду cosaques, брошенные деревни. Голод. А обоз еле-еле ползет, перегруженный. Если не успеть к переправе – все, конец. Но не бросать же своих. И вот раненые один за одним поднимаются с телег, ковыляют к ближайшей речке и молча бросаются в ледяную воду. Чтобы товарищи могли оставить эти телеги, спастись. И войска уходят налегке, только видят, как сквозь метель бредет к полынье вереница синих мундиров. С тех пор вода в тех местах стала синяя-синяя. От утонувших в ней французов.

Нас прервало глотовское «иии-ии». Никитка с улыбкой протягивал учителю обтерханный дневничок.

В журнале адреса Глотова не оказалось, и мне пришлось следить за ним. После уроков Никитка погонял малышню у крыльца, побил палкой сухую траву и, разбрасывая листья, побрел куда-то.

Шел он вполне нормально – никаких там обтираний домов и заборов. Однажды вспугнул голубей, и они разлетелись жирными беспокойными запятыми. На детской площадке Никитка раскрутил ржавый барабан карусели, с которой долетело тошнотворное «ии-и-и-и». Потом он долго тупил у объявлений, по одному срывая их бумажные язычки. В целом Никитка вел себя как обычный пацан, но во мне уже окрепло нехорошее подозрение, которому я, как прожженный следак, искал подтверждение. И вскоре оно нашлось.