Книга Рассказы 23. Странные люди, странные места, страница 38 – Володя Злобин, Дарина Стрельченко, Александра Пустовойт, и др.

– Никит… – слабым голосом позвал я.

Это был тот подвал, это была та кладовка – единственная запертая изнутри, – его одежда на вешалке, его ботинки и его лаз, куда он уползает ночевать после уроков и откуда выползает поутру, чтобы тиранить детей. Никитка был там, в этой гиблой норе под старой изрытой хрущевкой, в непредставимом муравейнике, голый был, снявший свой грязный костюм, хрустнувший плечами, чтобы пролезть в узкую норку и мерзко хихикать в ее темноте.

Я чувствовал, как под ногами стонал источенный фундамент и как в изрытом грунте ползали неизвестные существа; видел, что там, внизу, ниже канализации и теплотрасс, они прокопали свой запретный кротовий город, свили что-то злобное, холодное и слепое; слышал, как они цокотали там на чужом языке и тыкались друг в друга безглазыми мордочками.

Я стоял на тоненьком слое картона, под которым жила и дышала огромная неизведанная пещера, в которую уполз к своим ученик 6-го «Б» Никита Глотов.

Потянул сквозняк. Заволновалась одежда на вешалках. Из недр земли, пробиваясь сквозь безразличную почву, слуха коснулось издевательски тонкое «иии-и-и».

Шли дни.

Это другие возвращаются в логово чудища с камерой, обвязываются веревкой и лезут внутрь. Меня же слабило до траурного пука при одной только мысли о подвале. Я всегда знал, что никакой потусторонщины не существует, человек все от одиночества выдумал, и так вот не бывает, невозможно, немыслимо… А по коридору шоркал Никита Глотов, ученик шестого бэ, отличник французского, живущий в земляных норах под дряхлой хрущевкой. Паренек щерил круглое лицо, и от его белоснежных зубов бросало в дрожь. Я не знал, кто такой этот Никита Глотов. Или что он такое.

А потом явилась Глотова мама.

Она так и сказала, когда вошла в класс:

– Здравствуйте, я Глотова мама.

Это была очень худая долговязая женщина с бледным лицом. Лоб заголенный, высокий, почти без бровей, что придавало посетительнице страдающий вид. Было странно думать, что столь изможденное существо оказалось способно породить круглого довольного Глотова. Странен был и наряд: какой-то дореволюционный, с юбкой, подсборенной складочками, и лифом, закрывающим тело от кистей до подбородка. Никакого выреза, а талия ужата корсетом так, что в четыре пальца обхватить можно. И хотя у платья были прострочены широкие буфы, плечи у женщины оставались куцыми, выпирающими.

Но хуже всего было то, что Глотова мама не казалась ряженой. Ей шло.

– Вам нравится мое платье? – невинно спросила гостья.

Разумеется, я узнал то старомодное платье из подвала. Тело прихватил холодок: значит, тварь тоже выползла из той норы, обтерлась губкой в тазу, влезла в наряд…

– Очень красивое. Старинное?

Но Глотова мама будто не слышала.

– Видите кружева? Мне надо белить кружева. Я возьму мел?

– Мел? – растерялся я.

Женщина подплыла к доске, в желобке которой лежал обкрошившийся мел. Собрав крошево, женщина стала втирать его в кружева. Ладони у нее были не узкие даже, а просто какие-то острые.

– Если организм требует мела, не надо ущемлять себя. Это вредно. Просто погрызите мелок. Я Никите всегда мел даю. Вы видели его зубы? Он с пеленок сосал известняк.

– Берите, если вам надо, – предложил я.

– Правда? Так я возьму мел? А синий есть? Мне нужен синий. Можно я синий возьму?

И она стала набивать карман передника мелом. Высыпала даже целую пачку. Разноцветные мелки весело перестукивались, будто им наскучило лежать в коробке и они хотели побыть у этой странной женщины.