Книга Рассказы 23. Странные люди, странные места, страница 37 – Володя Злобин, Дарина Стрельченко, Александра Пустовойт, и др.

Я отпрянул и поспешил на работу.

В школе дела не клеились.

Ученики начинали посмеиваться, завуч как бы случайно посетила несколько моих уроков. Среди незамужних пронесся слух, что я с прибабахом, и в учительской мне больше не предлагали печенья. Только Никитка был неизменен: с ехидным «ии-ии-и» терся где-то неподалеку и щерил свой богатый на зубы рот.

Однажды я застал Никитку в столовой. Он одиноко сидел в углу, а перед ним стояла полная тарелка манной каши. Я не сразу заметил в руках Никитки несуразную ложку: чуть больше чайной, но с предлиннейшим держалом, как у инструмента лора. Никитка по самый кончик засовывал ложку в пасть, затем доставал ее, но не пустую, а полную каких-то белых комков, которые он выкладывал на тарелку.

В другой раз я нашел Никиту по визгам из началки. Глотов отомкнул дверь к первоклашкам и бегал по огороженному коридору с растопыренными руками, словно кур ловил. Сграбастывая малыша, Глотов улыбался ему прямо в лицо. Жертва обмякала, кулем валилась на пол, и Никитка ловил следующую.

Учителей нигде не было.

Я прогнал Глотова и решил, что так больше продолжаться не может.

Когда Глотов вновь укрылся в сарайке, я последовал за ним. Дверь в подвал была заперта на засов. Как в щель между мирами, я просунул в зазор школьную линейку и ступил на темную лестницу.

Из продуха сочился холодный свет. Под ногами хрустел песок. Я шел вдоль пристройки, пока не приблизился к нужной каморке. Задержав дыхание, постучал. Гулкий стук разнесся по подвалу, и на секунду мне показалось, что Глотов с жутким криком вырвется из кучи песка в углу и побежит на меня, раззявив чудовищную пасть.

Ответом была тишина. Только пылинки взметнулись в луче.

– Никит! Ты здесь?

Дверь оказалась заперта изнутри. Глотов был там: я видел, как он снял тяжелый навесной замок и вошел внутрь. Я вновь достал линейку. Жалобно стукнулся откинутый крючок.

Никитки в чулане не было.

И спрятаться в этой клетушке ему тоже было негде.

Кто-то небрежно забросал пол картоном. Слева на плечиках висело несколько комплектов школьной формы. Я сразу узнал грязноватые Никиткины рубашки и залощенные брюки. На полу стояли его же ботинки. В грубом деревянном ящике лежали ранец и растрепанные тетради с учебниками. Из них, как из кучи забытых игрушек, торчала детская палочка с красной мордой коня. Рядом валялась та столовская ложка с нестандартной ручкой. По правую руку висела взрослая одежда: старомодные темные платья с длинными рукавами и оборками. За ними, в самом углу, виднелось что-то смутно знакомое. Я было полез туда, но запнулся о переполненный таз. Грязная вода окатила штанину. Как обреченный кораблик, в тазу закачалась притопленная губка.

Я с непониманием смотрел на таз. Вода все еще выплескивалась из эмалированных берегов. С каждым разом волна стихала, но этот невозможный звук – звук воды, пролитой на картон, – шевелил волосы на затылке. В подвальной тишине, где стоял нежный запах земли, это был звук призыва, чего-то неестественного, какого-то извращенного метронома, отсчитывающего неминуемое.

Картон намок, и под ним что-то просело. Надавив ногой, я ощутил дыру. Когда я разбросал ошметки бумаги, дыра превратилась в нору.

Как раз такую, чтобы в нее мог пролезть человек.

Ход уходил вглубь. Стылая земля была исцарапана, борозды тянулись во тьму, будто кто-то впивался ногтями, чтобы пропихнуть себя внутрь. Ход был узок, в него нужно было втискиваться, сотрясаясь всем телом, и то, что в нем не опасались застрять, а ожесточенно зарывались дальше, во мрак, заставило побледнеть.