Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 95 – Чулпан Тамга

Он поднял сканер, не глядя. Показатели зашкаливали, стрелки бились об ограничители. Излучение было чудовищным,но... сфокусированным, целенаправленным. Оно не расползалось по цеху, как должно было бы по всем законам магической термодинамики, а концентрировалось в плотном, искажённом поле вокруг кристалла. Поле, в котором правила, судя по всему, диктовал не здравый смысл и не законы физики, а чистая, необузданная, инфантильная воля.

— Это... инкубатор, — тихо, беззвучно прошептала Вера. Она смотрела не на установку, а куда-то сквозь неё, и её глаза были остекленевшими, будто она видела не глазами, а чем-то другим. — Морфий... он говорит. Он говорит, что это инкубатор. Для желания.

Артём с трудом перевёл на неё взгляд. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом свете.

— Для какого желания?

— Не для одного, — её голос был монотонным, как будто она надиктовывала. — Для... идеи желания. Для самого понятия «хочу», лишённого всего. Контекста. Осторожности. Страха. Стыда. Чистого, всепоглощающего, первородного «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ, СЕЙЧАС ЖЕ». Он выращивает не исполнение, а... жажду. Абсолютную. И она будет заразительна.

Слова, сказанные шёпотом, повисли в ледяном, тяжёлом воздухе. Они звучали абсурдно, безумно. Но глядя на эту пульсирующую, больную конструкцию, в них нельзя было не поверить. Это была не магия в привычном понимании. Это было насилие над самой природой хотения.

«Он выращивает его. Как вирус в чашке Петри. Чтобы выпустить в Колодец. В момент, когда все захотят сильнее всего»

, - донёсся голос Морфия. Он звучал хрипло, с трудом, будто каждое слово вытягивали из него клещами, и это причиняло боль.

«И тогда... всё пойдёт по его сценарию. Без фильтров. Без правил. Только «хочу» и «получай». Цепная реакция. Ад из розовых пони, внезапных богатств и разорванных на части соседей, которые захотят одного и того же»

.

— Надо это уничтожить, — прошептал Артём, и его руки сами потянулись к планшету, к интерфейсу дистанционного отключения, к протоколам экстренного вмешательства. — Сейчас. Пока он не активировал это полностью. Пока есть шанс вызвать перегрузку...

— Не торопитесь, коллеги, — раздался спокойный, бархатный, почти ласковый голос из темноты за спиной.

Они оба вздрогнули, резко обернулись, ослеплённые собственным фонарём и светом установки.

Из тени между двумя ржавыми станками, будто материализовавшись из самой тьмы,вышел Кирилл Левин.

Он был одет не в своё дорогое, безупречное пальто, как в прошлый раз, а в практичный тёмный комбинезон, похожий на рабочую одежду сварщика или лаборанта, только сшитый из дорогой, матовой ткани. На руках — тонкие кожаные перчатки без пальцев. Лицо его, освещённое теперь мерцанием его же творения, казалось почти классически красивым, скульптурным, если бы не глаза. Глаза цвета холодного янтаря, в которых не было ни злобы, ни фанатичного безумия. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте. И живое, почти научное любопытство к ним, как к интересным подопытным.

— Я рад, что вы приняли приглашение, — сказал он, делая несколько неторопливых шагов вперёд. Он не приближался угрожающе, не делал резких движений. Скорее, как хозяин роскошного, но опасного сада, встречающий незваных, но долгожданных гостей. — И особенно рад, что вы вдвоём. Я рассчитывал только на инженера Каменева, но присутствие журналистки Поляковой... это приятный бонус. Ваш фамильяр, кстати, уникальный экземпляр. Настоящая редкость — спонтанная кристаллизация разочарования. Живой памятник тому, что происходит, когда ИИЖ говорит «нет».