Книга Контракт для герцогини, страница 118 – Ада Нэрис

Доминик, прислонившись к каминной полке, тоже рассмеялся. Его смех был глубже, тише, но в нём не было ни капли привычной иронии. Было чистое, почти мальчишеское удовольствие.

— Я думал, Вентрис упадёт в обморок прямо на гравюру, — сказал он, и его губы растянулись в непривычно широкой, открытой улыбке. — А ты… ты смотрела на него с таким наивным, сочувствующим ужасом! «Бедный, бедный сэр Годфри!» — это было шедеврально.

Он назвал её «ты». Не «Эвелина», не «леди Блэквуд». Просто «ты». И она даже не заметила, настолько это было естественно в эту минуту.

— А вы! — воскликнула она, указывая на него пальцем. — Вы стояли у колонны, такой невозмутимый, а в глазах у вас… я видела! Вы наслаждались каждую секунду!

— Конечно, наслаждался, — признался он без тени смущения, отпивая шампанское. — Это был наш совместный триумф. Наш. Я планировал, но без твоего умения вести игру в салоне, без твоего чутья на людские слабости… это было бы невозможно. Ты была идеальна.

Он снова сказал «ты». И его слова «ты была идеальна» прозвучали не как деловая оценка, а как нечто гораздо более личное, восхищённое. Они оба были раскованны, непринуждённы, как никогда. Они перебивали друг друга, вспоминая детали, жестикулировали, их разделяло всего несколько шагов пространства, но ощущалось, что никакого пространства между ними нет вовсе. Они были единым целым, разгорячённым победой дуэтом.

— Помнишь, как он, — начала Эвелина, заливаясь новым смехом.

— Да! — перебил Доминик, уже зная, о чём она. — Когдаон полез за носовым платком и выронил футляр! Звук, с которым та «гравюра Дюрера» шлёпнулась на паркет! Я думал, я не выдержу.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах не было уже ни тени прежней настороженности, ни холодности, ни дистанции. Было лишь взаимное, безудержное восхищение, признание силы и ума друг друга, и что-то ещё — что-то дикое, радостное и очень, очень опасное, что рвалось на свободу после долгих недель сдержанности и контроля.

Он отставил пустой бокал, сделал шаг вперёд. Она, всё ещё сидя в кресле, подняла на него взгляд. Смех постепенно стих, но эйфория никуда не делась. Она превратилась в нечто более плотное, более жаркое. Воздух в кабинете, ещё минуту назад звонкий от смеха, вдруг стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Они смотрели друг на друга, и все барьеры — герцог и его жена по контракту, командир и его агент, два одиноких сердца за ледяными стенами — рухнули, рассыпались в прах под натиском этой невероятной, завораживающей близости. Остались только он и она. Двое людей, которые только что свергли целый мир и теперь стояли на его развалинах, одни, невероятно сильные и невероятно уязвимые друг перед другом.

Этот момент наступил не как резкий обрыв, а как естественное, неумолимое затихание. Их смех, ещё секунду назад звонкий и беззаботный, растаял в воздухе, словно его поглотила внезапно наступившая глубокая, звенящая тишина. Она пришла не извне — она вырвалась изнутри, из самой сердцевины того осознания, что медленно, но верно начало овладевать ими обоими.

Эвелина всё ещё сидела в кресле, но её поза из расслабленной и раскованной вдруг стала неестественной, застывшей. Она чувствовала, как каждый мускул её тела напрягся, будто готовясь к прыжку или к обороне. Её пальцы, только что живо жестикулировавшие, теперь вцепились в бархатную обивку подлокотников, и она чувствовала каждый ворсинок, каждый стежок. Её дыхание, учащённое от смеха, ещё не успокоилось, и оно звучало теперь неприлично громко в этой внезапной немоте, прерывисто и неглубоко, застревая где-то в горле.