Книга Контракт для герцогини, страница 119 – Ада Нэрис

Доминик стоял перед камином. Он перестал улыбаться. Его лицо, ещё мгновение назад озарённое той редкой, открытой улыбкой, постепенно застывало, но не в привычную ледяную маску. Нет. Оно было лишено всякого выражения, стало гладким и непроницаемым, как поверхностьтёмного озера в безветренную ночь. Только его глаза — его глаза были живыми. В них больше не было торжествующего огня. В них разгоралось что-то иное, более глубокое, более тёмное и невероятно интенсивное. Они были прикованы к ней с такой силой, что ей казалось, будто его взгляд — это физическое прикосновение, жгучее и неотвратимое.

Он был так близко. Всего в трёх, от силы в четырёх шагах. Достаточно близко, чтобы она могла разглядеть мельчайшие детали: тень, которую отбрасывали его длинные ресницы на скулы, едва заметную нервную пульсацию у виска, твёрдую линию сжатых губ. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, смешанное с запахом ночного воздуха, дорогого мыла, древесины камина и чего-то сугубо мужского, что было его и только его. Этот запах обволакивал её, проникал внутрь, вытесняя всё остальное.

Воздух в кабинете перестал быть просто воздухом. Он стал густым, вязким, наэлектризованным, будто наполненным мельчайшими искрами, готовыми вспыхнуть от малейшей искры. Дышать им было тяжело, каждый вдох требовал усилия, каждый выдох отдавался глухим стуком в ушах. Тишина между ними не была пустой. Она была наполнена гулким биением двух сердец, яростно колотившихся в унисон, словно барабаны, отбивающие ритм надвигающейся бури. Она была наполнена памятью о тысяче мелочей: о случайных прикосновениях пальцев при передаче документов, о взглядах, быстрых и оценивающих, о его руке на её спине, когда он вёл её через бальную залу, о том, как их плечи почти соприкасались за рабочим столом во время долгих ночных совещаний.

Исчезли слова. Все слова, которые они так искусно использовали — для споров, для обсуждений, для шуток, для построения сложных интеллектуальных конструкций, — вдруг оказались бесполезным, бледным шумом. Они утратили смысл. Они стёрлись, растворились в этом наэлектризованном пространстве между ними. Язык, на котором они так прекрасно научились понимать друг друга в деле, теперь предал их. Осталось только то, что было глубже любых слов. Остались взгляды.

Её взгляд, широко открытый, почти испуганный, но в глубине — с вызовом и жгучим любопытством, впивался в него. Она видела в нём теперь не герцога, не командира, не партнёра по опасной игре. Она видела мужчину. Сильного, опасного, раненого, невероятно одинокого и такого же захваченногоэтим мгновением, как и она.

Его взгляд был тяжёлым, всепоглощающим. Он скользил по её лицу, как бы заново открывая его: останавливался на её слегка приоткрытых губах, на румянце, всё ещё лежащем на щеках, на блестящих от возбуждения глазах, на беспорядочной пряди волос, выбившейся из сложной причёски и падавшей на шею. Он изучал её не как объект, а как территорию, которую нужно завоевать, или как тайну, которую, наконец, решил разгадать. В его взгляде не было вопроса. Было утверждение. Признание. И голод. Такой же дикий и неконтролируемый, как тот, что медленно разливался по её собственным жилам, сжимая низ живота тёплой, тяжёлой волной.