Книга Контракт для герцогини, страница 126 – Ада Нэрис

Первым таким кирпичиком стала история с кучером Джозефом, тем самым, что вёл злополучную карету в Лесном спуске. Эвелина услышала об этом случайно, от горничной, которая, убирая её комнату, всхлипывала в платок. Оказалось, у старого Джозефа, который отрёкся от своей вины, но всё равно был отстранён от должности после расследования, тяжело заболела внучка. Врачи требовали денег, которых у семьи не было.

Эвелина, движимая порывом, уже собиралась выделить сумму из своих личных, весьма скромных средств, когда в разговор вмешался Лоуренс, случайно проходивший мимо открытой двери.

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость, — сказал он с той своей мягкой, непроницаемой вежливостью. — Этот вопрос уже улажен. Герцог распорядился.

— Распорядился? — переспросила Эвелина, удивлённая. — Но он же… он же отстранил Джозефа. Считал его небрежным или, того хуже, причастным.

Лоуренс почтительно склонил голову.

— Его светлость считает, что небрежность, если она и была, уже наказана потерей места. Но болезни внучки — это несчастье семьи. Он оплатил услуги лучшего доктора и обеспечил девочку лекарствами до полного выздоровления. Приказал сделать это анонимно, чтобы не унижать старика милостыней.

Эвелина осталась одна, и её охватило странное, щемящее чувство. Он, «Лорд Без Сердца», тайно спасал ребёнка слуги, которого сам же наказал. Не из сентиментальности, а из… справедливости. Жестокость? Нет. Суровость — да. Но за ней стояла не бесчувственность, а чёткое, почти рыцарское понимание меры: вина наказана, невинное страдание — облегчено. Он не кричал об этом с крыш. Он даже не упомянул. Он просто сделал. И этот безмолвный поступок сказал ей о нём больше, чем любая пламенная речь о благородстве.

Вторым откровением стали её собственные городские начинания. Осторожно, через подставных лиц, она организовала небольшую раздачу тёплой одежды и еды в беднейшем приходе. Делала она это тайно, боясь его гнева за излишнее внимание к её персоне. Но однажды вечером, когда она в сотый раз просчитывала скудный бюджет, чтобы выкроить ещё на дрова для одной многодетной семьи, он вошёл в её будуар с папкой в руках.

Он молча положил её перед ней. Внутри были не документы по делу, а отчёты управляющего о поставках угля, муки и шерсти. И в каждом отчёте была выделена отдельная, немалая сумма, аккуратно списанная на «хозяйственные нужды особняка». Рядом с каждой выделенной суммой его твёрдым почерком было выведено: «Утверждаю. Б.»

Она подняла на него глаза, не понимая.

— Это… — начала она.

— Это — твой неприкосновенный фонд, — прервал он её ровным голосом, глядя куда-то мимо её плеча. — Отчитывайся о расходах не передо мной, а перед Лоуренсом. Он поможет провести платежи так, чтобы они не привлекали внимания. Не выходи в тот квартал сама. Этим ты только навредишь и себе, и им. Пусть всё делает приходской священник, он честен. Я проверил.

И он развернулся, чтобы уйти. Ни слова одобрения. Ни намёка на то, что он считает её дело стоящим. Просто холодная, прагматичная организация процесса, устранение рисков. Но в этом жесте — в выделении еёфонда из своихсредств, в проверке священника, в заботе о её безопасности даже в деле благотворительности — была такая мощная, беззвучная поддержка, что у неё перехватило дыхание. Он не говорил, что это хорошо. Он просто сделал так, чтобы она могла это делать. Без страха и упрёков.