Книга Контракт для герцогини, страница 127 – Ада Нэрис

И наконец, был Грейсон. Управляющий, чья холодная эффективность всегда отдавала жестокостью, явился с докладом о повышении оброка с нескольких арендаторов в дальних поместьях. Он говорил гладко, цитируя цифры неурожая, растущие расходы, необходимость «подтянуть дисциплину». Доминик слушал его, сидя за своим столом в кабинете, а Эвелина, делая вид, что читает у камина, ловила каждое слово.

— Повысить оброк с ферм Талбота и Хиггинса? — переспросил Доминик тем ледяным тоном, от которого у любого кровь стыла в жилах. — На каких основаниях, кроме твоего желания выполнить плановые показатели любыми средствами?

— Их урожайность упала на треть, ваша светлость, — парировал Грейсон, но в его голосе уже прозвучала первая трещинка неуверенности.

— Урожайность упала из-за болезни овец, которую ты, как управляющий, не смог предотвратить, — отрезал Доминик, и каждое слово было как удар хлыста. — И из-за половодья, которое смыло часть их лугов. Ты предлагаешь наказать их за твоипросчёты и за прихоть природы? Заставить голодать зимой, чтобы в твоих отчётахбыли красивые цифры?

В кабинете повисла мёртвая тишина. Эвелина видела, как спина Грейсона застыла, а пальцы, сжимающие бумаги, побелели.

— Я… я думал о доходности поместий, ваша светлость, — пробормотал управляющий.

— А я думаю о справедливости, — холодно произнёс Доминик. — И о долгосрочной перспективе. Разоришь фермера сегодня — завтра некому будет работать на этой земле. Твой план отклонён. Более того, распорядись выдать тем семьям ссуду на покупку нового поголовья и на ремонт изгородей. Под минимальный процент. И чтобы я больше не слышал о таких инициативах. Уходи.

Когда Грейсон, бледный и раздавленный, удалился, Эвелина не удержалась.

— Вы могли просто отказать, — тихо сказала она. — Зачем вы так?

Доминик, всё ещё смотря на дверь, которую закрыл управляющий, ответил не сразу.

— Потому что отказ остановил бы беспредел, но не исправил бы ситуацию, — сказал он наконец, поворачивая к ней усталое лицо. — Люди в беде не по своей вине. Им нужна не моя снисходительность, а шанс выкарабкаться. Жестокость — это слабость, прикрытая громкими словами. Справедливость требует большей работы. И большей силы.

Он произнёс это без пафоса, устало потирая переносицу. И в этот момент Эвелина увидела это с предельной ясностью. Его маска холодности, его репутация безжалостного дельца — это был щит. Щит, за которым скрывался не монстр, а человек с израненной, но непоколебимой системой принципов. Усталый, измотанный вечной войной, но глубоко, до мозга костей порядочный. Его доброта не была мягкой или сентиментальной. Она была жёсткой, как сталь, требовательной и действенной. Она не говорила о себе. Она просто была. В каждом его решении, в каждом поступке, который он совершал не ради показухи, а потому что иначе — нельзя.

И наблюдая за этими проблесками его истинной сути, Эвелина понимала, что влюбляется. Не в герцога, не в красавца, не в страстного любовника. А именно в этого сурового, усталого, невероятно сильного и до боли правильного человека, чьё сердце, оказалось, билось не льдом, а скрытым, раскалённым добром. И с каждым таким открытием её собственное сердце отдавало ему всё больше, крепко и безвозвратно.

Он не заметил этого сразу. Слишком долго его внутренний мир был полем боя, где каждый угол сознания занимали расчёты, карты врагов, списки уязвимостей,образ сестры и неутолимый гул ярости. Этот гул был его постоянным спутником — низким, ненавязчивым, но никогда не стихающим фоном, похожим на отдалённый рокот прибоя в раковине, приложенной к уху. Он научился жить с ним, думать сквозь него, даже черпать в нём силы для своей миссии. Это был звук его боли, и он стал частью его музыки.