Книга Контракт для герцогини, страница 37 – Ада Нэрис

— Кендалл.

— Ваша светлость. Добро пожаловать домой, — голос дворецкого был сухим и безжизненным, как скрип пергамента.

Затем герцог, как того требовал формальный этикет, обернулся и протянул руку, чтобы помочь выйти Эвелине. Её пальцы легли на его локоть, и она ступила на булыжник, ощутив всей кожей ледяное, сырое дыхание замка.

Именно в этот момент она поймала взгляды. Быстрые, как удары шпаги, скользнувшие по ней из-под опущенных век. Десятки пар глаз, мельком, на долю секунды,оценивающих, сканирующих, пронизывающих. В них не было приветливости. Была смесь дикого, животного любопытства — кто она, эта южанка, эта лондонская пария, вдруг вознесённая на их небосклон? — и глубокого, первобытного страха. Страха не перед ней, а перед тем, что её появление может изменить в их строго регламентированном, веками отлаженном мире. Шёпот, тихий, как шелест летучих мышей под сводами, пробежал по рядам: «Герцогиня… Новая герцогиня…»

Герцог, казалось, не замечал этой подспудной бури. Он повёл её к широкой, высеченной из тёмного камня лестнице, ведущей к главным дверям.

— Вас проводят в ваши покои. Ужин будет подан через час в Малом зале. Кендалл, — он кивнул дворецкому, не оборачиваясь, — позаботьтесь о багаже герцогини.

— Так точно, ваша светлость.

И они вошли внутрь.

Если лондонский особняк был безупречной, холодной машиной для жизни, то Олдридж был чем-то иным. Это было живое воплощение истории, и история эта была суровой. Высоченные, стрельчатые своды центрального холла терялись в полумраке где-то на недосягаемой высоте. Воздух был не просто прохладным — он был ледяным, густым и пахнущим тысячелетней сыростью камня, воском гигантских свечей в железных подсвечниках и чем-то ещё — пылью веков и медным привкусом старой крови, впитавшейся в плиты пола.

Здесь не было хрустальных люстр. Скудный свет пробивался сквозь высокие витражи, изображавшие не библейские сцены, а мрачные эпизоды из хроник Блэквудов: рыцари в геральдике с грифоном, сражающиеся с драконами и друг с другом; похороны под чёрным балдахином; строгая женщина с короной на голове, взимающая дань. Цвета были глухими — бордовыми, тёмно-синими, зелёными, как мох на северной стороне скалы.

Стены были увешаны не портретами в золочёных рамах, а гобеленами. Огромными, тяжёлыми, ткаными из шерсти, потускневшими от времени. На одном гобелене чёрный грифон терзал белого оленя. На другом — процессия монахов несла гроб. Красота здесь была неотделима от мрака, величие — от жестокости.

И тишина. Не та благоговейная тишина музея, а глухая, давящая тишина крепости, привыкшей к осадам. Шаги герцога и Эвелины отдавались многократным эхом, будто за ними по пятам шла целая армия призраков.

Он провёл её по длинному, слабо освещённому коридору.

— Ваши покои в восточном крыле. Онибыли подготовлены, — сказал он просто, и в его тоне не было ни намёка на то, что эти покои когда-либо принадлежали кому-то ещё — например, предыдущей герцогине, его матери.

У одной из многочисленных арок их уже ждала пожилая женщина с ключами на поясе — экономка, миссис Бирчем, с лицом, вырезанным из того же камня, что и стены.

— Ваша светлость, — её реверанс был безупречным, но взгляд, брошенный на Эвелину, оценивающим и недружелюбным. — Всё готово.

Герцог остановился у тяжелой дубовой двери.