Онлайн книга «Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело»
|
То, что я увидел, превзошло самые жуткие мои ожидания. Ранее я никогда не встречал карликов – ни местных, ни завезенных к нам откуда-либо, и потому не мог предвидеть, что андаманский дикарь окажется столь мелким, я бы даже сказал миниатюрным. То, что представшая моему взору кроха является безжалостным убийцей, составляло особенную отталкивающую суть сего зрелища. Дикарь стоял передо мною в платье, по-видимому привычном в его аборигенском кругу, но оно странно походило на милые ситцевые платьица наших английских девочек совсем еще нежного возраста. Даже рисунком: вместо дикарских загогулин и прочих бумерангов его платье пестрело щемящими душу луговыми цветочками и такими же подкупающими миролюбием птичками. Ножки островитянина были голы и поражали молочным оттенком кожи и детской округлостью коленей. Но всё это ангельски умильное тельце венчала ужасающая голова. Мое впечатление от предыдущих, так сказать, встреч не было обманчивым. Я нисколько не преувеличил увиденный кошмар игрой воображения. Напротив, не всё рассмотрел. Только сейчас я смог в полной мере убедиться, сколь несоразмерно огромна эта мерзкая головешка цвета высохшей на солнце глины. Рот узкий и длинный, абсолютно без губ, словно прорезь во плоти, и такие же глаза – вытянутые, с резко очерченными краями без век. Дыры на лице! Нижняя кривилась в глумливой улыбке существа, открывшего в душегубстве ведомую лишь ему одному прелесть. А две верхние, абсолютно лишенные глубины и осмысленности, завораживали, словно я подвергся гипнотическому воздействию немигающего взора кобры. И тут произошло самое ужасное. Дикарь поднес ко рту свой пухлый кулачок, после чего непременно должен был последовать роковой для меня выстрел. Вся жизнь моя, как принято говорить, пролетела у меня перед глазами. Я вспомнил всё, начиная с рождения. Кажется, уже тогда случилось первое недоразумение, потому что меня хотели в несколько ином виде и от души надеялись, что я не обману ожиданий. Но я подкачал. Первые дни младенчества, прошедшие под непрекращающийся спор родителей, кем же мне суждено стать, раз уж я соизволил появиться на свет мальчиком: Арчибальдом Феофилом или все-таки Мэтью Лукасом. На меня обратили внимание только после того, как сошлись наконец на равно ненавистном им обоим Джоне. Согласились, устав твердить свое и уступив непонятно кому, – только бы другой не получил желаемого. Плохо – так пусть уж всем включая меня, и, чтобы я не сомневался в том, что проиграл от сделки больше всех, фыркали: что может быть прозаичнее Джона Уотсона! Так я и стал прозаичным. Хотя, честно говоря, никто этого не хотел. И теперь за один миг я успел не только прожить по-новому свои первые годы, но и ухватить то самое ощущение от них, общее для всех нас разочарование. Ухватить и впервые пожалеть своих несчастных родителей, любящих друг друга той любовью, что только всё усложняет, ожесточенных и вечно тяготившихся этим. Кажется, я успел даже простить их. Во всяком случае, мне этого захотелось, но калейдоскоп жизни уже несся дальше. К школьным годам, к предательству лучшего друга, переметнувшегося к моим обидчикам, изгнавшим меня из своих игр. Одиночество на заднем дворике с первой болью еще не свыкшегося со своей ролью изгоя и растерянностью, как с этим быть и жить. Юность. Устройство на разные места с недолгой службой. Экзамены, провал, еще экзамены, еще… и так до самой встречи с Холмсом. Наши первые дела, затем первые успехи. Розы перед домом Ирэн Адлер были схвачены особенно четко и ярко, как и огненная голова Джабеза Уилсона, улыбка и добрые глаза Мэри Сазерлэнд, после которых следующий глаз – камень графини Моркар – показался слепым и тусклым, как и полагается осколку минерала. Наружу я выплыл так же внезапно, как и до того погрузился в прошлое. Настоящее не изменилось и по-прежнему грозило смертью. Мои органы пришли в противоречие. Глаза зажмурились, а рот, наоборот, сам собой широко открылся и что есть мочи закричал… |