Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 91 – Евгений Бочковский

– Возможно, заказ – не основная причина, – не сдавался Джонс. – Допустим, Смит решил, что не будет лишним отвезти ларец на время куда-нибудь подальше.

– Зачем ему вообще понадобилось покидать Лондон? Он никак не ждал, что собака приведет Холмса к его дому. Чего ему было бояться?

Джонс скрестил руки на груди, вернее положил их на свой удобный для этого живот, и примирительным тоном взялся меня увещевать, мол, напрасно я всё усложняю, так как скоро сам всё увижу. Видимо, то, что он уже рассмотрел, отсиживаясь здесь. Когда дела идут более-менее благополучно, Джонс, соответствуя обстановке, имеет такой же благополучный вид. Он весел, благодушен и не прочь отпустить комплимент, особо не задумываясь об искренности похвалы. Это ложь без злокозненных целей, а лишь из соображений наполнить пространство вокруг себя одними приятностями, как стремятся согреть дом, чтобы согревал уже он сам. Все отталкивающие моменты, вытекающие из общения с ним, случаются, когда в работе возникают серьезные трудности, которые он со своим чрезмерным стремлением к этому самому благополучию и покою воспринимает как угрозу своей безопасности. Он начинает вести себя так, словно у него земля горит под ногами и он готов подстелить любого, кто окажется поблизости. Камень с души летит не на землю, а в кого-то. Это могут быть коллеги, которые участвуют с ним в расследовании и, как следует из его докладов, своим непрофессионализмом сильно тормозят работу и мешают ему проявить себя; еще лучше – нерасторопные подчиненные. Ну а самые частые жертвы этой его лихорадочной жажды спасения – подозреваемые, нередко схваченные поспешно и радостно, но без достаточных оснований. Джонс в момент такого задержания смотрит на жертву с улыбкой благодарности и облегчения, словно на своего избавителя. Ему, догадываюсь, совсем неважно, кто окажется на скамье подсудимых, виновный или нет. Думаю, он даже лишен любопытства, ему не интересно узнать тайную сторону дела, разгадать загадку. Если меня при известии о новом деле охватывает азарт оттого, что выдалась возможность помериться силой, ловкостью и умом с тем, кто несет опасность и вызов обществу, то для Джонса это стресс, мучение, которое начинается с самого начала следствия и не отпускает его до тех пор, пока дело не перейдет в Олд-Бэйли. Из одной лишь трусости вытекают его подлость, мстительность и агрессия. Если представится возможность пнуть, он не упустит – так, на всякий случай, пока не пнули его, – потому что у него нет способности понять, что никто его трогать не собирался. Именно благодаря Джонсу я понял, что страх – серьезный и опасный порок, а не просто простительная слабость, потому что охваченный им человек, нередко без особых оснований, стремясь избавиться от этой истязающей муки несвободы, готов совершить какую угодно мерзость. Но когда всё хорошо, Джонс совсем не против, чтобы всё выглядело еще лучше, и сейчас он от души пытается подбодрить меня, а я, хоть и осознаю, что тем самым он защищает свой покой от сомнений, всё же благодарен ему за это.

Едва Смита доставили в кабинет суперинтенданта, мы втроем – Бартнелл, Джонс и я – взялись за безнадежный допрос и увязли почти сразу. Я видел, как шеф с Джонсом, потиравшие руки словно гурманы в ожидании особенного блюда, постепенно теряли свой оптимизм. Первой же фразой Смит осчастливил нас «признанием», что ларец он нашел и больше ничего не знает. Это была несусветная глупость, невыгодная никому, прежде всего ему: замри дело в этой точке и попади в таком виде в суд – ни один присяжный не поверил бы в такое объяснение. Но и нам следовало предоставить убедительную версию произошедшего в Норвуде, да и разузнать, где находится оставшаяся половина сокровищ. Однако Смит ни о чем более не захотел говорить. Можно было хоть до утра твердить ему, что на данный момент он главный и единственный подозреваемый. Всё без толку. Из его сына вообще не удалось вытянуть ни слова. Парень уперся глазами в пол и заслонился от расспросов глухотой, немотой и безразличием. Стало ясно, что без разрешения отца он не вымолвит ни слова, поэтому от него пока отстали и он был переведен в Ньюгейт.