Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 66 – Дарья Иорданская

Лихо взял ее за локоть и потянул за собой.

– Спасибо.

– Не обольщайтесь, Олимпиада Потаповна, – покачал головой Лихо. – Если вы еще раз выкинете что-то подобное, житье с матушкой вам раем покажется. Это ясно?

Олимпиада кивнула.

– Таланты у вас несомненные, – продолжил Лихо. – Но, если вы еще хоть раз сунетесь в пекло, не спросясь, чай будете заваривать до скончания веков.

– Впредь это не повторится, Нестор Нимович, – уверила его Олимпиада.

Лихо, кажется, не поверил, но спорить дальше не стал. Посторонился, пропуская Олимпиаду в дом, пробормотал «все вы здесь знаете» и быстро наверх поднялся, брезгливо отряхивая испорченный сюртук. Олимпиада огляделась, постояла на пороге немного, а потом прошла на кухню – чай заваривать.

– Ерундовина! – Мишка в сердцах скомкал последний номер «Ведомостей» и отшвырнул на край стола. – Дешевый листок! Лубочные картинки!

Олимпиада в газету заглянула мельком и продолжила заваривать чай, дорогой, цветочный, который утром с курьером доставили из столицы. Статью, которая так возмутила Мишку, она уже видела. Правды в ней было немного, но и вреда от вранья – тоже немного. Чуть принизили заслуги полиции, что Мишку и разозлило; пару оскорбительных слов сказали о «столичном хлыще Лихо»; присочинили особенно романтичную историю о Сусанне Лиснецкой и ее несчастной любви, мавок прибавили, Стаса Дикого, одного из убитых, в начале статьи выставили полным мерзавцем, убийцей собутыльников в «Длинной версте», а в конце – несчастным страдальцем. Саму Олимпиаду помянули вскользь, но тоже в обидном ключе, но это едва ли было хуже тех взглядов, что последние четыре дня метала через забор мать.

– Да я этого «Евграфа Поликарповича» знал еще в те годы, когда он был Егорка, Петров сын, и арифметику у меня списывал! – продолжал горячиться Мишка, без работы себя ведущий как застоявшийся в стойле боевой конь. – Да и что за фамилия такая – Бирюч?! Это кто вообще?

– Царский глашатай. – Лихо повесил шляпу на вешалку, прошел через кабинет и к окну сел. – А в некоторых вологодских деревнях так еще крик называют. Большой, я погляжу, народник этот ваш «Евграф Поликарпович».

– Ну так ведь врет! – возмутился Мишка. – Вот в царские времена его бы в острог сволокли!

Лихо взял из рук Олимпиады чашку, принюхался и удовлетворенно кивнул. Посмотрел на Мишку и улыбнулся иронически.

– В царские времена с вас бы, Михайло Потапович, шкуру содрали, поскольку оборотень вы вольный[27]. А сестру вашу… в кого вы там имели обыкновение оборачиваться, Олимпиада Потаповна?

– В зайчика. – Олимпиада покраснела.

– А зайчика бы оставили без хвостика, – хмыкнул Лихо. – Полно вам, Михайло Потапович. Острог. Скажете тоже. Ну, сочиняет человек. Скучно ему, вот и сочиняет.

– А пускай бы он сочинял… – Мишка пожал плечами. – Романы всякие.

– До романов, Михайло Потапович, дорасти надо. – Лихо с тоскою посмотрел на папки, громоздящиеся на краю стола. – Что там с письмоводителем Богуславским?

– Ищем, Нестор Нимович, – отрапортовал Мишка. – Пока – как в воду канул.

– Один повесился, второй в воду канул… – Лихо побарабанил раздраженно по подлокотнику. – Тенденция, однако. Еще что-то новое есть для меня?

– Нет, Нестор Нимович, – качнул головой Мишка. – Пока все тихо. Да, выяснили, что у гор стряслось. Вы, помнится, спрашивали.