Книга Посредник, страница 152 – Женя Гравис

Пропавшие ботинки и носки. Самарин покосился вниз, на свои ступни, смывая с них остатки травы и песка. Это тоже объяснимо. Был не в себе, много бродил, где-то снял и оставил. А трава… Ну, забрел на какой-нибудь газон босиком, вот и нахватался. Снег-то сошел уже давно, трава лезет. Мало ли в Москве газонов…

А укус пчелы? Митя почесал мокрую ладонь со вздувшейся шишкой. Болит, зараза. Не укус это вовсе. Просто укололся чем-нибудь. Где-нибудь. Да какая разница?

А подсознание все эти эпизоды просто собрало в единую картину в виде сна. Все понятно. Никакой мистики.

Митя умылся, вытерся и посмотрел на себя в зеркало. М-да, вид почти как у Петра Хауда в винной лавке после четырехдневного запоя. Но деваться некуда.

На кухню Самарин зашел с видом спокойным и самоуверенным – как будто накануне ничего необычного не произошло. Обстановка и правда ничем не напоминала вчерашний кавардак – на кухне царил идеальный порядок, а Даша деловито суетилась возле плиты.

– Доброе утро, Митрий Саныч! – поздоровалась она.

– Доброе утро.

Сыщик сел за стол, с подозрением глядя на прислугу. Вот сейчас скажет что-нибудь. Или глаза сощурит. Или руки в бока упрет. Но нет. Выражение лица у Даши было бесхитростным и простоватым, как всегда. Как будто никакого беспорядка на кухне она не обнаружила, и утро это ничем не отличалось от других.

– Я блинков напекла, кушайте, – она пододвинула к Мите тарелку. – И кофий еще. У вас там энта… жезва на плите ужо стояла, так я сверху сыпнула на вчерашние остатки. Чего добру пропадать? А так оно гуще вышло, наваристо.

Даша поставила на стол чашку, в которой плавала черно-бурая густая жижа с мутной пенкой. Сыщик посмотрел на нее, на блины, принюхался… и вдруг, зажав рот рукой, опрометью бросился обратно в туалетную комнату.

Вернулся через пару минут – слегка побледневший.

– Ясно. Нынче без кофия. Эк вас кондратий навестил, – понимающе кивнула Даша. – Нате вот, – и сунула ему в руки стакан с рассолом.

Митя снова некстати вспомнил похмельного Петра Алексеевича, но рассол залпом выпил. Стало чуть легче.

– На службу вам в таком виде нельзя, – категорично заявила прислуга.

– Все так плохо?

– Краше в гроб кладут! Идите-ка вы спать, Митрий Саныч. Я в Сыскное позвоню, скажу, что вам нездоровится.

– А…

– Простуда у вас! Зело заразная, отлежаться надо. Что ж я, не понимаю, что ли? Идите. Я тут управлюсь с уборкой, потом в лавку схожу и сварю вам супа. Рассольник хорошо спомогает. Батюшка мой завсегда только им и похме… лечился.

В Дашиных словах был определенный резон, поскольку ни сил, ни желания идти на службу у Мити не было совершенно. Он упал обратно в кровать, накрылся одеялом и провалился в какую-то беспокойную дрему. Сквозь полусон он слышал, как Даша плескала водой, елозила тряпкой по полу, шуршала веником… Потом входная дверь хлопнула, и в доме стало тихо.

Митя начал засыпать, когда в тишине внезапно прозвучал мощный фортепианный аккорд. Сыграй музыкант что-нибудь тихое и спокойное – вальс, например, – сыщик, может, и не заметил бы.

Но нет. Вслед за первым аккордом немедленно случилось продолжение – громкое и драматическое. Музыкант поймал темп, и мелодия полилась мощно и яростно, не прерываясь ни на секунду.

Сыщик выругался и безнадежно попытался накрыть голову подушкой. Не помогло. Он, чертыхаясь, перевернулся на спину и застонал от досады.