Книга Пусть всегда будет атом, страница 72 – Тимур Суворкин

– Зря вы сюда строить пришли. Здесь живым места нет.

Услышав хриплый голос за спиной, Искра, взвизгнув от страха, развернулась на каблуках, выхватывая с пояса нож.

Между деревьев стоял седой дед в линялой, латаной телогрейке. На его груди, ниже клочковатой, желтой от махорки бороды, висел здоровенный, сколоченный из двух досок крест крашеный краской-серебрянкой.

– Плохое здесь место… – продолжил дед глядя на девушку блеклыми голубыми глазами. – Пропадете тут все…

Старик, кажется, даже не обращал внимания на пальцы девушки, до белизны стиснутые на ноже. Поставив на мох лукошко полное поганок и мухоморов, он, пьяно пошатываясь, снял с пояса топор и шагнул в ее сторону. Лезвие поднялось к чернеющему небу и опустилось с тошнотворным хрустом. Несколькими ударами дед раскрошил вырезанное на дереве лицо, после чего смачно плюнул в остатки раскрытых пастей и, высоко подняв крест, довольно что-то зашептал. Убрав топор, он махнул девушке рукой, поманив заблудившуюся в чащу леса.

V

– Плохое тут место. Чертово. Ты мне поверь, старец Фофан тебе врать не будет. Люди тут испокон века с духами речными дела срамные творили, да девок в жертву им несли. Вон видишь камни? Все что от монастыря осталось, – старик тыкнул кривым пальцем в темные валуны у тропы и перекрестился. – При царях его ставили и только для того, чтоб нечистую силу, что в этой реке жила унять, да куда уж там.

Дед кивнул на черное зеркало реки, открывшееся за деревьями.

– Знаешь сколько тут рыбы было? Руками ловить можно было! А ягода? Какие малинники вдоль реки росли! Такой малины и в небесном граде Иерусалиме не найдется, вот те крест. Да только люди сюда никогда не ходили, потому что тот, кто сюда придет на белом свете не задержится, – старец покачал головой, в который раз прикладываясь к мутной бутыли в которой явно плавали куски каких-то грибов. – Когда последний царь еще жил, что ни ночь ведьмы на чертях над лесом летали, а в реке русалки с водяными грех срамной творили и ни святые знамения, ни молитвы, ничего не помогало. Приезжали из самого Петербурга крепкие верой священники, ночами молились на реке, да только выходили к ним русалки из вод, целовали в уста губами червивыми и уводили за собой в реку. До сих пор дно от крестов здесь медно.

– Страсти то какие, – Искра уже попривыкшая к деду, не могла скрыть улыбки. – Плохо ваша церковь я гляжу клиентуру свою окормляла. И чтож, так и не нашли управы на чудищ речных?

– Отчего не нашли? – дед даже удивился такому вопросу. – Нашли, конечно. Всю нечисть большевики поистребляли. В тридцатые годы выше по течению химкомбинат влепили и давай пятилетки за четыре года устраивать. Ну, сбросы в реку такие пошли, что говорят дохлых русалок да водяных что ни день теченьем в море выкидывало, а черти и ведьмы сами разбежались, такой ядреный дым из фабричных труб окуривать тут все начал, что страшнее ладана оказался. Так все и успокоилось, а в сороковых тут даже поселок отстроили, тот самый в домах которого вы расположились. Так и зажили тут люди. Поля были, скот, трактора, клуб рабочий, кино по воскресеньям крутили, а потом Война ударила. Химкомбинат, сама знаешь, всесоюзного значения был, потому его самолеты натовские и разбомбили, прости их Христос. Местные еще пару лет после этого тут мыкались, хозяйство вели, да только потом снова на реке неспокойно стало и люди ушли.