Книга Солнце в силках, страница 117 – Марина Сычева

Ближе, еще ближе. Тураах оборачивается на звук.

На поляну почти за самой ее спиной выскакивает олень, за ним из брызг снега вылетают собаки, окружают с боков. Зверь останавливается, рогами отгоняет кидающихся собак и замечает черную фигуру удаганки.

Олень вскидывается, бьет копытом по снегу. Собаки отскакивают. И что-то неуловимо меняется. Сгущаются тени, становясь фиолетовыми. Странный звук, тонкий и жалобный, оглашает лес. Да это же лайки скулят! Тураах удивленно провожает взглядом поджавших хвосты собак и пропускает миг, когда олень начинает двигаться в ее сторону.

Глаза его наливаются кровью, затем заволакиваются тьмой. Не звериные глаза – две бездонные пропасти.

Олень переставляет длинные ноги, качает рогами, наступая на Тураах. Спину обдает холодом. Разве оленя загнали собаки? Это она – загнанная дичь. Кровь стучит в висках: беги, беги отсюда как можно дальше!

Тураах вскидывает руку в охранном жесте и с усилием делает шаг вперед, ныряет в две черные бездны.

Кто ты? Что ты?

Сладковатый смрад разлагающейся плоти и тьма. Хоть глаз выколи.

– Табата! – глухо, словно темень впитывает голос. Гасит слова, не давая пробиться… хоть куда-нибудь…

И взгляд. Буравит спину. Чудится: у его обладателя хищный оскал.

Смотрит. Смотрит. Смо-о-отрит.

– Покажись! – не выдерживает Тураах, бросает в черноту грозный окрик.

Не Табата это. Другой. Сильный. Древний.

Опасный.

Сердце болезненно замирает: ударит. Сейчас!

Круто развернувшись, удаганка очерчивает рукой защитный круг. Бам! – тяжелое, словно молот. Ноги подкашиваются, Тураах падает на колени.

Угадала. Животное чутье подсказало Тураах направление удара. Но иллюзий она не строит: повезло. Просто повезло.

Она не видит. Не слышит. Кругом только тьма и ужас. И невыносимый смрад, до подкатывающей к горлу тошноты.

Соберись! Соберись, крылатая! Пропустишь следующий удар…

– Уходи, – едва слышно шелестит из мрака. – Уходи.

Его голос! Табаты! Вот только откуда?

И вдруг тьма раскалывается жутким воплем, бьется, рычит. Зажать уши, скорее. Почему не бьет? Тураах находит ответ: да оно же пытается выгнать не ее, пришелицу, его – Табату! Заглушить едва слышный голос.

– Табата-а-а-а! – отчаянно, стараясь перекричать безумный звериный вой.

На этот раз удар достает ее, тьма обрушивается болью. Суставы выкручивает до хруста, тело выгибается немыслимым образом. Крик обрывается в хрип. Тураах вжимается в тьму: скрыться, слиться с мраком, пусть оно меня потеряет, не заметит.

Чужая, злая сила отпускает так же неожиданно, как и бьет до этого. Тураах чувствует себя выброшенной на берег рыбой. Тело не слушается, бьется в судорогах, пересохшие губы жадно хватают воздух. Вдох. Еще. И еще.

И снова, уже на сплошном упрямстве:

– Табата-а-а-а-а-а-а!

Бэргэн бежит, не чуя под собой ног.

Да, место другое. Да, кругом не летняя зелень, а зимний белоснежный наряд, не медведица, а олень, но…

Словно Бэргэна отбросило на несколько зим назад.

Это уже было. Было. Истошный лай собак, гонка по чаще леса – безуспешная попытка обогнать беду…

Бэргэн зажмуривается и видит алое. Алая кровь на траве, на земле и камнях. Алое месиво вместо живота у Тыгына. Алые руки старика Сэмэтэя. Все алое.

Вдох. Охотник распахивает глаза, ожидая и боясь увидеть залитый красным снег, однако мир все еще сверкает бело-голубым. А среди белизны двумя изваяниями застыли удаганка, черная маленькая фигурка со вскинутой вперед рукой, словно резная игрушка, какие делает старый Таас, и семирогий олень. Глаза в глаза. Воздух между ними плотный, напряженный, почти до искр.