Книга Возвращение в Вальбону, страница 120 – Йозеф Хабас Урбан

– Ваш паспорт! – Я напоминаю ему о требовании из письма.

Он непонимающе смотрит на меня, потом ударяет рукой по лбу.

– Простите! – Он подает мне албанский паспорт, в нем его настоящее имя – Арон Ходжа.

Я киваю, но прошу его немецкий паспорт. Он начинает нервничать, ищет его по карманам, все время глядя мне при этом в глаза.

– Вы господин Войич? – произносит он по-сербски, протягивая при этом немецкий документ. В паспорте имя, которое мне и нужно, – Петер Шмидт.

Я смотрю на него и благодарю на моем родном языке.

* * *

На следующий день дела зовут меня в Швейцарию; кажется, все удается, только долгие переезды не идут мне на пользу. Доктор Пауль Фишер, шеф гуманитарной организации Help Victim of the War, ждет меня. Собственно, не меня, а Петера Шмидта или Арона Ходжу из Косовских Митровиц. Только вот он не придет, уже никогда. Его немецкий паспорт у меня, и мне этого достаточно. По адресу Визенштрассе, 654, Берн мы осуществляем справедливый обмен: он дает мне адрес, который я ищу, а я, за его гуманитарную миссию, избавляю его от всех забот.

Доктор Пауль Фишер, инженер Арон Ходжа, кто еще остается? Перелет через океан был тяжелым для меня – мне снова свело кожу на всем теле, темя под париком жжет, как будто кто-то мне голову полил керосином. Хоть бы все уже кончилось! У меня лучший отель, где я смогу собраться. Он называется абсолютно точно: At the Three Pistols («У трех пистолетов»). Свой собственный, с глушителем, я должен буду купить на черном рынке. Здесь, в Америке, это не проблема. Денег у меня достаточно – перед отъездом я продал нашу семейную виллу в виноградниках.

Через четыре дня после приезда в Клейтон я арендовал старый «кадиллак» – у меня слабость к этой марке. И вот я уже еду по главной дороге в респектабельный квартал на окраине города, на глазах моих – черные очки. От декабрьского холода мне делается легче. К тому же я рад, что в машине нет кондиционера, – со времени пожара в Вальбоне я страдаю от бронхита. Я поворачиваю на Альдер-стрит, здесь прекрасная широкая дорога с гладким асфальтом. Дома́ (вернее, резиденции) разноцветные, во всех окнах цветы. Украшенный лучше всех других дом стоит на углу, его номер одиннадцать. Я останавливаюсь именно здесь, выхожу из «кадиллака».

Глядя на небо, я твердо верю, что сын Владимир и моя жена Йованка сверху смотрят на меня. Я делаю это для них, а также для тех, кто верит, что свобода – это потребность, завоеванная в бою. Такое ничто и при этом все: ты можешь идти, куда хочешь, а можешь и нажать на спусковой крючок.

Зоран стоял на улице, которая была украшена к празднику; звучала возвышенная медленная музыка, так хорошо подходившая к завершению долгого и тяжкого пути. К дверям он приблизился, не чувствуя боли, совсем как в молодости, не ощущая обожженную кожу на третьей части тела. Музыка звучала все громче. Зоран задумался, откуда он ее знает. Он расстегнул пиджак, вытер вспотевшие руки и нажал на кнопку звонка.

Двери вскоре открылись. В них стоял не кто иной, как генерал Ричард Джонс, одетый в халат. Волосы его были почти белыми, грудь и руки покрывали розовые пятна.

– Что желаете? – его голос звучал решительно, по-военному.

– Я только хотел увидеть вас. – Я снял черные очки.

– Боюсь, я вас не понимаю. – Генерал недоуменно покачал головой.