Книга Тайна куриного бога, страница 42 – Юрий Шиляев

— Что случилось? — с трудом выдавила из себя.

— Лорочка ключи не забрала?

— Нет, я её не видела. — Сунула руку в карман, ключи были там, куда я их положила в школе. Отдала.

— Наш ключ сломался, прямо в замке, мы на дачу вернёмся, а утром Витя сделает. Сейчас стучать не стали, ночь, весь подъезд перебудим. Мы завтра хотели приехать, но за Лорочку переживаю.

— Делать тебе нечего, выпускной, всю ночь бродить будут, потом рассвет на Оби встречать, — проворчал отец Ларисы.

— Простите ещё раз, — извинилась мать. — Но если Лора вернётся, приютите её у себя? Мы к семи утра будем. Передадите ей, чтобы не волновалась? — Я сухо кивнула и закрыла дверь.

Уснула под утро, часа в четыре, в восемь меня разбудил шум. Открыла глаза, прислушалась: грохот, такой, будто что-то большое упало, крики, бабий вой — протяжный, громкий, почти звериный.

Сунув ноги в тапочки, накинула халат, выбежала на площадку, на ходу застёгиваясь, и едва не задохнулась: меня накрыло волной удушливого, сладковатого смрада. Газ!

Спустилась вниз, на площадке толпились соседи. Я остановилась на лестнице, держась за перила, чтобы не упасть и, словно в кинотеатре наблюдала за действиями, никак не принимая участия: эмоции выключились.

Вот поднялась бригада скорой помощи, вот милиционер и двое в штатском — криминалисты; вот участковый просит соседей разойтись по квартирам, сообщает, что пройдёт с опросом; вот рабочий в спецовке с надписью «Горгаз» выскочил на площадку и закричал: «Не курите, только не курите пожалуйста! Дом я уже обесточил, но, если открытый огонь, на воздух взлетим!»; вот вынесли носилки, накрытые простынёй, лица не видно, но рука, свесившаяся за край мне знакома — Лариса, её ноготки, покрашенные ярким, красным лаком и колечко с золотой бабочкой на пальце; вторые носилки…я знала, что там, под белой тканью Саша; вот швея выбежала за врачами, обняла мёртвую дочь и завыла — дико, захлёбываясь рыданиями, причитая.

Соседи расходились. Из разговоров я поняла, что Лариса с Сашей не стали гулять ночью по городу, не пошли вместе со всеми встречать рассвет, улизнули с выпускного, не дождавшись торта. У кровати, в которой они лежали голыми, стояли две пустых бутылки болгарского креплёного вина «Рубин», третья была открыта, стояла на прикроватной тумбочке. Позже, после вскрытия, выяснилось, что Лариса была беременна, маленький срок, четыре недели.

На похороны пришёл весь класс, не было только Никиты.

— Мам, они для меня умерли ещё там, в раздевалке, когда смеялись надо мной. Я адекватный человек и, если бы она сказала мне, что я, к примеру, милый мальчик, но ей нужен кто-то посолиднее, или пошустрее, или ещё как-то, я бы понял. Достаточно было сказать, что она просто не любит меня. Но зачем было поступать так вот, демонстративно подло? Не понимаю.

Я зря волновалась, что смерть одноклассников будет для Никиты вторым ударом. Я больше переживала, чем он. Он просто вычеркнул их из своей жизни, из памяти, из чувств. А я не могла. Я каждый вечер молилась, чтобы мне приснился Арпоксай, спросить у него, что было тогда, там, возле двери, обитой коричневым дерматином?

Ключи от соседской квартиры были у меня в кармане, могла я зайти и включить газ? Или же это случайность? Родители Ларисы проклинали себя, что, сломав ключ, не выломали тут же дверь, но кто же знал?