Книга Сборщики ягод, страница 104 – Аманда Питерс

– Это было давно, Фрэнки. – Я отхлебнул пива, которое уже успело нагреться.

Окон в баре не было, за исключением узкого оконца вдоль дальней стены, так замызганного кухонным жиром, что солнце не могло пробиться внутрь. Когда открывалась дверь, врывавшийся снаружи свет ослеплял.

Фрэнки бубнил, что мне надо идти работать на поля с индейцами. Открылась дверь, и внутрь шагнул черный силуэт мужчины. Он низко пригнулся, чтобы не удариться головой о косяк, заполнив своим телом весь дверной проем. Я поднял руку, чтобы заказать еще кружку пива и наконец вернуться к себе, в одиночество, и в этот момент он прошел мимо меня. Когда глаза снова привыкли к темноте, я разглядел его – толстые щеки и пухлые губы, волосы все такие же длинные и свалявшиеся, как много лет назад, когда черты его лица скрывались в тени балаганного шатра. Младший брат Арчи, тот самый, который держал моего брата, пока Арчи выбивал из того жизнь, прошел мимо меня к туалету.

Ярость, от которой я бежал столько лет, эта эмоция, которую мне, казалось, удалось усмирить, в последний раз подняла голову. Во рту у меня пересохло, а ладони повлажнели. Стало так жарко, что я испугался, что вспыхну и мы сгорим вместе с баром. Взглянув на Фрэнки, я увидел мелькнувший у него на лице страх. Он протянул ко мне руку, но не достал. Я слыхал о слепой ярости, когда человек впадает в такой гнев, что потом ничего не помнит. Но я хотел помнить. Я хотел видеть его лицо, перед тем как оно встретится с моим кулаком. Хотел ложиться вечером в постель, зная, что причинил ему боль. Теперь, перед лицом смерти, я борюсь с этим чувством, возможно, мне следует покаяться в грехах на случай, если Бог существует, – но не могу. Не хочу. Вовсе не потому, что горжусь тем, как поступил, но и стыда не испытываю. Ублюдок все еще топчет землю, которую я вскоре покину, притом что я никого никогда не убивал.

Он меня не заметил, да и с чего бы. Скорее всего, и не вспоминал обо мне много лет или вообще никогда, но я-то узнал бы его где угодно. Он потянулся к двери туалета, но, прежде чем он коснулся ручки, я коснулся его плеча. А когда он развернулся ко мне – ударил. За этим ударом стояли десятилетия ярости, и он вышел тяжелым. Моя рука, окрепшая за годы физического труда, расплющила ему нос, и на мгновение передо мной мелькнуло лицо Коры. Он стоял, зажав нос ладонью, между пальцами текла кровь, в глазах шок. Я опустил взгляд на свою руку, руку, которая много лет не поднималась в гневе, и ударил его снова. Послышался стук упавших на пол зубов, и кровь хлынула у него изо рта. Не дав ему времени среагировать, я положил руки ему на плечи, притянул к себе и ударил коленом между ног. Он застонал и повалился наземь.

– Это за то, что убил моего брата, говнюк.

Я еще пнул его напоследок в живот и почувствовал, как на моей руке сжались пальцы Фрэнки, который потащил меня к выходу. Остальные посетители сидели, держась за свои стаканы, – они не пошевелились, не стали ни защищать его, ни пытаться помочь. Он лежал, проклиная меня в промежутках между стонами. Я позволил Фрэнки вывести меня на солнечный свет.

– Тебе лучше свалить отсюда, пока он не встал.

Фрэнки был прав. Я забрался в пикап, убедился, что никто не смотрит, и уехал, оставив Фрэнки глотать пыль. Весь день я проездил взад-вперед вдоль побережья, дожидаясь темноты, чтобы вернуться к себе во времянку. Когда я наконец съехал с Девятки, то выключил фары. Остановившись и обнаружив, что никого нет, я выдохнул с облегчением.